Волки

      Вернувшись домой, я понял, насколько сильно хотел спать. Ведь, если не брать в расчет потерю сознания, я не спал всю ночь, да и утром вскочил ни свет ни заря. Никто из домашних еще не проснулся, потому что на улице недавно рассвело, а солнце едва выглядывало из-за горизонта. И это было очень кстати, потому что я не хотел объясняться перед родителями и выдумывать причины своего отсутствия этой ночью. Лучше им вообще об этом ничего не знать. Да и вряд ли я смог бы им что-то объяснить, потому что сам мало чего понял. Я украдкой добрался до своей комнаты, не раздумывая, рухнул в постель, тут же уснул и спал, пока меня не разбудила мама. — Эван, с тобой все хорошо? — спрашивала она, мягко касаясь холодной рукой моего горячего лба.       Я лениво поднялся на локтях, удивленно моргнул и устало ответил вопросом на вопрос: — А должно быть плохо? — Нет, — растерялась мама, — просто ты никогда так долго не спал… Уже полдень, а ты все не встаешь. Мы с отцом начали волноваться за тебя. К тому же, мне кажется, у тебя жар. — Все нормально. Тебе кажется. Я просто сильно устал после охоты, — отмахнулся я.       Мама удивленно смотрела на меня, и я понимал, что она не верит. — А что за одежда на тебе? — спросила она.       И тут меня словно обухом ударило. У меня совершенно вылетело из головы, что там, на поляне, я проснулся в чужой одежде. А вот моя одежда, вероятно, осталась там же, где и мой кинжал. То есть, я не знаю, где она. — Я купил ее в городе, на ярмарке, — уклончиво ответил я, и мама поняла, что я не собираюсь говорить правду. — Ладно. Уверена, если бы это было важно, ты бы не стал ничего скрывать. — Она уже собиралась уйти, но вдруг, словно вспомнив о чем-то, остановилась в дверях. — Отец хотел, чтобы ты… помог ему, — мама задумалась, — он во дворе.       Я чувствовал, что мама хотела сказать что-то еще, но она лишь развернулась и ушла. В глубине души я думал, что все эти ее паузы в словах и неоднозначные взгляды как-то связаны с моим вчерашним разговором с отцом. Я знал, что отец рассказал маме обо всем, но о ее мнении на этот счет я не мог даже догадываться. От этого на душе было гадко.       Разумеется, мнение мамы ничего бы не изменило. Я бы все равно не пошел в стражники — это не по мне. Отец может сколько угодно говорить, что это необходимо для блага семьи, но мы оба знаем, что это неправда. Я уверен, что смогу прокормить семью, не надевая лат и не отдавая присягу королю.       Голова все еще гудела, а события сегодняшнего утра мутно витали в памяти. Казалось, я помнил все, но какими-то странными урывками. То и дело в голове всплывали какие-то новые факты, а одна картинка сменялась другой. Однако я до сих пор не мог примерить эти воспоминания на себя. Я не мог поверить, что все это происходило со мной. Казалось, будто это какой-то дурной сон, о котором смело можно забыть. Все эти мысли сопровождались тупой головной болью, и я подумал, что именно так должен чувствовать себя человек на утро после сильной попойки.       Нехотя, стараясь не совершать резких движений, я переоделся и спустился во двор. На улице ярко светило солнце. Все вокруг благоухало и цвело, жужжали пчелы, но сегодня меня это только раздражало. За домом слышался стук топора. «Отец», — подумал я, и направился в сторону звука.       Отец просто колол дрова, но я сразу заметил, что что-то не так: двигался он как-то по-другому. С каждым ударом он прилагал слишком много ненужных усилий, рубил очень резко, словно хотел себя вымотать. Он всегда считал, что лучший способ отвлечься или забыться — с головой уйти в работу, и каждый раз, когда злился, занимался тяжелым физическим трудом. И я сразу понял: это как раз такой случай. «Неужели он все еще обижается на меня?» — подумал я и сразу же отмел эту мысль. Нет, отец у меня отходчивый. Обижаться не умеет. А тут явно было что-то нечисто. — Доброе утро, — сказал я, подойдя к нему со спины и удивляясь, что отец не заметил моего присутствия сам.       Он обернулся немного суетно, неуклюже и посмотрел так, как будто мое появление его сильно удивило, затем кивнул и продолжил работу с еще большим усилием. — Мама сказала, что тебе нужна моя помощь, — добавил я, смутившись и ничего не понимая.       Отец снова обернулся и начал говорить невнятно: — Да… То есть, нет. Мне нужна была, но я уже… Но ты не уходи, — вдруг поспешно добавил он. — Нам нужно поговорить.       Я напрягся, потому что ненавидел разговоры, которые начинались с фразы «нам нужно поговорить».       Отец отбросил топор в сторону, достал из кармана штанов платок и утер запотевший лоб, а я все это время внимательно и насторожено смотрел на него. Он словно оттягивал момент, а мне это уже порядком надоедало. Вдруг отец подошел ко мне, положил мне руку на плечо и сказал: — Ты крепись, — он сильно сжал мое плечо, сам того не замечая. — У меня плохие новости. Сегодня ночью Нана, жена Крудса, умерла. — Он осекся, убрал руку и продолжил, пока до меня медленно доходил смысл его слов. — Точнее, ее убили… Звери загрызли, наверное. Там непонятно…       Отец говорил что-то еще, но мне словно вода в уши попала. Я стоял в шоке и не мог, да и не хотел, поверить в услышанное. Еще вчера я наблюдал такую привычную перебранку Крудса и Наны, а сегодня мне говорят, что Наны больше нет. Внутри меня все словно опустело. — Это правда? — только и смог сказать я.       А отец вдруг так жалостливо посмотрел на меня, что мне показалось, будто он вот-вот заплачет. И я сразу понял, что он говорит правду. А вот мне плакать почему-то совсем не хотелось. Наверное, потому что я не до конца мог осознать услышанное. И вместо слез и сожаления была только сжимающая пустота в груди. — Когда это случилось? Почему меня не разбудили? — до странности ровным голосом спросил я, собираясь с мыслями. — Мы пытались тебя разбудить, — он удивленно посмотрел на меня. — Ты что, ничего не почувствовал? Я, мама, Джерри… Мы все пытались, трясли тебя, но ты не просыпался. Мы уже начали думать, что ты болен, но решили дать тебе отоспаться. Большего мы бы сделать просто не смогли.       Теперь все встало на свои места: странные мамины взгляды, нервное поведение отца. А я-то подумал, что дело в этой дурацкой службе.       Вдруг меня прошиб холодный пот. Я не обратил внимания на одну очень важную деталь, сказанную отцом. — Как, ты говоришь, она умерла? — спросил я, исподлобья глядя на него. — Не знаю… Никто не знает. Говорят, она с Крудсом повздорила, вышла из дому, а ее там кто-то из зверья и загрыз. Меня позвали глянуть, как сведущего в животных, чтобы определить, кто именно загрыз, а там ничего не понятно. Ну, нет у нас зверей, способных на такое, понимаешь? Слишком уж странно все. Мне кажется, кто-то из людей все подстроил, но очень уж грамотно. Да и тоже не верится. Не понимаю я.       А вот я-то как раз все прекрасно понимал. Или по крайней мере догадывался. Не люди, не звери — стая погубила Нану. Значит, ничего мне не приснилось, и все это было на самом деле.       Отец молчал и обеспокоенно глядел на меня. А я только взглянул на него и пошел в сторону дороги, не сказав ни слова. Мне хотелось пойти к Крудсу, но в то же время я понимал, насколько это бессмысленно. Потом я подумал, что нужно навестить Джерри, и пошел в сторону его дома. Я шел медленно и долго думал, как все могло произойти. Мне всегда казалось, что беды и трагедии происходят где-то далеко от меня. Даже когда умерла Канса, мне не было так тяжело, как сейчас.       Вдруг где-то на половине пути, когда ряды домов уже участились, но их все еще было не так много, как в центре, я услышал, как за спиной кто-то бежит и кричит мое имя. — Эван, стой!       Я обернулся и увидел Рэма, того самого странного парня, который сначала следил за мной в лесу, а впоследствии оказался вожаком волчьей стаи. Я недоуменно посмотрел на него и спросил ровным, спокойным голосом: — Чего тебе?       Он подбежал ко мне и остановился. Я ждал, когда он начнет говорить, но Рэм все никак не мог отдышаться. Очевидно, ему пришлось либо очень быстро, либо очень далеко бежать, потому что он долго стоял, согнувшись и пытаясь привести дыхание в порядок. — Я пришел к тебе домой, но, похоже, мы разминулись, — устало выдохнул он, улыбаясь. — Нам нужно поговорить.       Говорить с ним у меня не было никакого желания. Этот Рэм все больше походил на назойливую муху, которая жужжит над ухом и не дает покоя. А стоит только отмахнуться от нее, как она снова возвращается и продолжает действовать на нервы с еще большей силой. Мне хотелось послать Рэма подальше, но я осознавал, что и так немного грубо покинул стаю, поэтому я старался быть сдержанным. — О чем ты хочешь поговорить? — спросил я. — О многом, — уклончиво ответил тот. — Но, поверь мне, это действительно важно. Причем для тебя в первую очередь. — Ну ладно, я слушаю, — пожал плечами я, и Рэм немного замешкался. — Знаешь, — хмыкнул он, — я почему-то думал, что тебя придется уговаривать… В любом случае, здесь я тебе ничего не скажу: здесь подозрительно тихо. А я по своему опыту знаю, что все тайные разговоры нужно вести в местах людных или там, куда посторонним нет доступа. Иначе обязательно услышат. — Он снова улыбнулся. — Идем за мной.       Я не нашел причины возражать и пошел за ним. Тем более, у меня самого были к нему вопросы.       Рэм и я направились в сторону города, но вел он меня не по дороге, а дворами. Если он шел ко мне по этому же пути, не удивительно, что мы разминулись. И, что странно, Рэм шел не вдоль улиц, а как-то петлял между домами, пересекая ряды поперек.       Вообще наш город имеет форму, так называемого, солнца. В центре стоит большая круглая площадь, которая так и называется — Солнечная площадь. На ней проводятся ярмарки, праздники, нечастые богослужения и даже казни и экзекуции. В общем, там кипит вся жизнь города. И от этой площади, словно солнечные лучи, в разные стороны отходят ряды зданий как жилых, так и общественных. Чем ближе к центру, тем чаще ряды, и тем ýже улицы. Чем дальше от центра, соответственно, наоборот.       Такое построение города не случайно. Ведь его начинали строить, когда в нашем королевстве была только одна вера, в которой очень большое значение придавали солнцу. Солнце — нечто вроде божества, породившего Иллу. И, несмотря на то, что такое положение домов было абсолютно невыгодным, — ведь у нас не было поперечных улиц, а расстояние между домами было таким маленьким, что, если двум людям встать плечом к плечу в этом проходе, каждый из них будет касаться стены другим плечом, — все равно город решили строить именно так, считая это данью уважения Илле. Лично для меня это решение было крайне глупым. Потому что, например, тем же торговым караванам или телегам приходится делать огромный крюк, чтобы попасть с одного конца города на другой. Да и люди, даже старожилы, нередко теряются в этом лабиринте улиц.       А вот Рэм шел так, будто знал каждый уголок или ходил этим путем тысячу раз. Нет, я тоже неплохо знаю город, несмотря на то, что живу на окраине. Ведь за время работы на Крудса я успел довольно хорошо изучить все улицы и здания. Но Рэм шел так быстро и каждый раз сворачивал так резко, что мне начало казаться, будто он хотел меня запутать, но это было бы глупо. — Почему ты так спешишь? — с трудом поддерживая его темп, спросил я. — Боюсь, что за нами могут следить, — кратко ответил он.       И тут в моей памяти всплыла одна маленькая, но важная деталь: последняя фраза, произнесенная им на поляне. «Я разберусь с ним позже», — так она звучала. Что странно, мне совершенно не было страшно. Во мне словно поселилось чувство какой-то безрассудно-безразличной уверенности: мне было плевать на то, что Рэм может попытаться отомстить мне, но, если же он рискнет, я был уверен, что смогу дать достойный отпор. Поэтому я решил испытать судьбу и спросить его: — Хочешь убить меня? — в моем голосе слышались ироничные нотки. — Я слышал, что ты сказал тогда, будто разберешься со мной.       Он вдруг остановился, резко обернулся и заглянул мне прямо в глаза: — Я — не убийца, — твердо заявил он. — И я не знаю, с чего ты так решил, но, когда я говорил, что «разберусь» с тобой, я имел в виду, что я с тобой поговорю. И всего-то. — Он развернулся и снова пошел дальше в том же темпе. Мне показалось, что я его разозлил, потому что услышал, как он буркнул себе под нос: — Вы все считаете меня каким-то психом.       Всё оставшееся время мы шли молча, но благо длилось оно не долго: мы быстро пришли. Оказалось, Рэм вел меня к трактиру «Хромая лошадь» — самому ужасному трактиру города. Я всегда старался обходить это место стороной, потому что оно вызывало у меня отвращение. Это было самое дешевое и грязное питейное заведение в нашем городе. Один час без драки или какой-нибудь пьяной потасовки в «Хромой лошади» был равносилен снегу, выпавшему в самый жаркий летний день. Но все пьянчуги города все равно сбегались сюда, словно мотыльки на свет, потому что выпивка и ночлег здесь действительно очень дешевые.       Мы с Рэмом вошли в трактир, и в нос сразу же ударила мерзкая вонь: смесь запаха пота, алкоголя и гнили. — Нам обязательно здесь находиться? — спросил я Рэма и поморщился, потому что запах был настолько сильным, что резал глаза. — Ты привыкнешь, — коротко ответил он.       Несмотря на то, что на дворе стоял полдень, в трактире уже было много посетителей. Некоторые сидели тихо по углам и молча напивались, но большинство, конечно, горланило во всю. Я сразу приметил одну шумную компанию — трое бедно одетых мужчин, которые, однако, вели себя так, будто являлись по меньшей мере лордами. Они кричали, хохотали, много пили и приставали к дочке трактирщика, которая, между прочим, не особо сопротивлялась.       Окна в трактире были замазаны черной краской, поэтому в здании было темно. Из освещения были только свечи, которые висели прямо под потолком, в целях безопасности. Поэтому мне не показалось удивительным то, что в полдень здесь так людно — все эти пьяницы, наверное, даже не знали, что уже наступил день.       Мы с Рэмом прошли через весь зал и сели за свободный столик в углу. — Ты, правда, считаешь, что это лучшее место для разговоров? — спросил я, брезгливо глядя по сторонам.       Рэм пожал плечами. — Здесь всем плевать на тебя. А если кто-то и умудрится тебя подслушать, он сразу же забудет об этом. Алкоголь творит чудеса.       Он ухмыльнулся и щелкнул пальцами, призывая трактирщика. Тот сразу же подбежал к нам. Это был лысый усатый мужчина с округлым пивным животом и жутко красными глазами. — Здравствуй, Том. Что, снова бессонная ночка? — Рэм улыбнулся белозубой улыбкой, а трактирщик только тупо кивнул. Он шатался и, казалось, был настолько пьян, что мог упасть и не встать в любой момент. — Принеси нам с приятелем две медовухи. — Я хотел было запротестовать, но, заметив это, Рэм добавил: — За мой счет. Я угощаю.       Трактирщик ушел так быстро, что я не успел возразить. Вдруг Рэм посмотрел мне в глаза, его лицо стало серьезным, и он сказал: — Я знаю, у тебя есть вопросы. Будет лучше, если ты начнешь первым. — Он говорил шепотом, чтобы нас никто не услышал. Я кивнул и задал вопрос, который интересовал меня больше всего: — Что случилось с Наной? Я знаю, что вы к этому причастны. — «Вы»? — Рэм посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. — Не пытайся отгородиться от стаи. Ты — не меньшая ее часть, чем я. — Что ты хочешь сказать? — Я понимал, что он говорит, но не знал, как это можно отнести к смерти Наны. Или не хотел знать. — Людей убивает кто-то из стаи, — шепотом отвечал Рэм, — это факт. Но мы не знаем, кто именно. Может даже оказаться, что это делает не один волк, а все. Поочередно. Так что не думай, что ты не при чем. Возможно даже, что ты и убил ее.       Я сжал кулаки и процедил сквозь зубы: — Ты лжешь. — Очень надо, — саркастическим тоном сказал Рэм, но вдруг снова стал серьезным. — Парень, ты, похоже, не понимаешь. Ты, видимо, думаешь, что твое становление волком — вина стаи. Но это не так. Ты считаешь, что ты — наша жертва. Но, на самом деле, мы все — жертвы этого проклятия. Мы все проходили через то же, что и ты. И для нас это было не менее тяжело. Поверь мне.       Я слушал его и осознавал, что Рэм прав. А он продолжал: — И ты не понимаешь, насколько это серьезно. Теперь в опасности все твои близкие, вся твоя семья. Ты должен понять, что это проклятие очень сильно осложняет жизнь каждого из нас: мы не можем ночевать дома, это угрожает нашим родным, мы не можем находиться в городе ночью, не можем рассказать кому-либо о нашем секрете. Не жди, что тебе помогут. Как только люди узнают о тебе, они решат тебя казнить. И нас всех. И твою семью.       Рэм действительно заставил меня задуматься о серьезности ситуации. Теперь я стал понимать, насколько опасно мое положение. — От этого можно излечиться? — спросил я Рэма.       Тот пожал плечами:  — Если и можно, никто из нас не знает, как. — Он тяжело вздохнул. — Понимаешь, нам всем очень тяжело. Некоторые из нас даже окончательно разорвали все связи с семьей. Я, например. Это сложно, но другого выхода просто нет. — Я не собираюсь разрывать связи с семьей, — твердо заявил я. — Тебя никто не заставляет, — также уверено сказал Рэм. — Но ты должен подготовиться к последствиям… Тебе придется, наверное, даже хуже, чем всем нам: твой отец — охотник. — И что с этого? — А то, что люди не смогут долго закрывать глаза на происходящее. — Рэм зашептал так тихо, что даже я с трудом слышал, что он говорит. — Они уже поняли, что в городе по ночам орудует какой-то зверь. Скоро на нас объявят охоту, и твой отец сыграет в ней не последнюю роль. — Я тоже… — сказал я, задумавшись. — Мне тоже придется охотиться. Рэм вдруг подозрительно посмотрел на меня. Я не сразу понял, почему он так на меня уставился, ведь мне казалось, что я не сказал ничего страшного. Ну заставит отец меня охотиться, и что с того? Но вдруг я понял — Рэм боялся, что я расскажу людям о стае. Что я раскрою их секреты и буду помогать вылавливать волков. Но, если бы я не стал этого делать, мне пришлось бы помогать волкам и рассказывать стае о действиях охотников. Так или иначе, мне нужно было выбрать, кого предать. От этого мне стало не по себе. — Ты думаешь, что я буду помогать людям в охоте, — озвучил я свою мысль. Я хотел заверить его, что это неправда, что я не стану никого предавать, но я не знал, как все сложится на самом деле. — Я не знаю, что из всего этого выйдет, но могу заверить тебя: я не предатель. Как я понял, мне придется стать одним из вас, у меня нет другого выбора… — Точнее, ты уже один из нас, — поправил Рэм. — Да, — сказал я. — Не скажу, что я в восторге от этого… Ну, так или иначе, мне можно доверять.       Рэм все равно смотрел на меня с недоверием. Оно и понятно — очевидно, что я скорее предам стаю, чем семью. Но я же вообще не хотел предавать кого бы то ни было. Пока мне казалось, что это вполне возможно.       Вдруг трактирщик принес нам три медовухи. Рэм недоуменно посмотрел на трактирщика. — Почему три? — спросил он. — Я точно заказывал две.       Трактирщик удивленно моргнул и что-то невнятно пробурчал. Язык его не слушался, но в его болтовне я явно услышал фразу «для дамы». Рэм, кажется, тоже это услышал, но был ничуть не удивлен. Он лишь как-то устало улыбнулся, кивнул и оглянулся по сторонам. Потом он повернулся ко мне, и мне показалось, что он хотел мне все объяснить. Но объяснения не потребовались, потому что внезапно за наш столик, к Рэму, подсела какая-то девушка и сказала чересчур спокойно: — Я тут вас случайно подслушала…       Это была девушка невысокого роста с прямыми черными волосами до плеч и большими серыми глазами. Она выглядела немного угрюмой, словно задумалась о чем-то неприятном, но позже я узнал, что это ее обычный вид. Ее лицо было лишено всякой мягкости, а взгляд прожигал холодностью. Девушку можно было бы даже назвать красавицей, если бы не одна деталь: она была очень худой и бледной. Кости ее выпирали, а поношенная одежда висела, как мешок. Поэтому я сделал вывод, что девушка из небогатой семьи и явно недоедает.       Мне, наверное, стоило напрячься после ее слов, но, увидев спокойствие на лице Рэма, я не стал особо волноваться. К тому же, мне показалось, что я ее уже встречал. И я оказался прав: я видел ее на поляне сегодня утром.       Вдруг девушка обратилась ко мне: — Не верь тому, что он тебе наговорил, — она имела в виду Рэма. — Он хороший парень, но больно глупый.       Рэм ухмыльнулся и сказал мне негромко: — Это Альма. Она из стаи. Хотя ты, наверное, и сам уже понял.       Альма почему-то бросила на Рэма недовольный взгляд. — Так вот, — продолжила она, обращаясь ко мне, — я слышала, что он тебе сказал. Он говорил о том, что быть волком — проклятие, и прочую подобную чушь. Но ты должен понять: это не так. — Лицо ее было ничего не выражающей маской, но в глазах блестел озорной огонь. — День, когда я впервые обратилась, стал лучшим в моей жизни…       Рэм усмехнулся, но Альма, ничуть не смутившись, продолжала: — Каждый в Стае готов руку отдать на отсечение, только бы вернуть прежнюю рутину и отказаться от этого «проклятия». Но это глупо. — Она посмотрела мне прямо в глаза, и я понял, что она действительно верит в то, что говорит. И хочет, чтобы я тоже поверил. — Нет ничего лучше, чем быть волком.       Я не знал, что можно на это ответить, а Рэм с легкой надменностью посмотрел на Альму и, положив ей руку на плечо, сказал: — Альма, дорогая… Ты, конечно же, права. — Рэм говорил ласково, но не искренне. — Но и я тоже. Впрочем, Эван теперь один из нас, — Рэм взял кружку с медовухой и пригубил ее, — и ему еще предстоит решить, что будет правдой для него.       Ни с того ни с сего Альма резко откинула в сторону руку Рэма, лежавшую на ее плече, и вскочила на ноги. Она посмотрела на нас безумным взглядом и закричала на весь трактир: — Как же вы достали меня, нытики несчастные! Хоть бы один новичок понял, что стать одним из нас — это огромная удача, которая выпадает не каждому. — Она посмотрела на меня. — Это шанс стать лучше, стать сильнее. А вы мало того, что не пользуетесь им, так еще и жалуетесь на несправедливую судьбу.       Она развернулась и пошла к выходу, но вдруг вернулась. Я думал, она скажет что-то еще, но она только забрала со стола медовуху и ушла из трактира уже окончательно.       Все произошло так быстро, что я ничего не успел понять. Я только удивленно посмотрел на Рэма, а тот пожал плечами. Потом он оглянулся по сторонам и увидел, что абсолютно все посетители и работники трактира уставились на нас: Альма наделала много шума.       Рэм встал и обратился к толпе: — Все нормально, — сказал он, — девушка просто зазывала нас стать служителями Азола.       Казалось, толпу это объяснение удовлетворило, потому что каждый продолжил заниматься своим делом, но на самом деле всем было плевать с самого начала. — Я даже слова не сказал, почему она так взъелась? — спросил я еле слышно.       Рэм сел и сказал также тихо: — Она ненормальная. Лучше держись от нее подальше, если не хочешь неприятностей.