Фальшивка

Маленькое предисловие Прежде чем читать, можно полюбоваться на персонажей, хотя моя история происходит с ними уже после войны, но всё же: Вайс, весь такой правильный, куда деваться: https://img-fotki.yandex.ru/get/6800/269733920.0/0_123760_2c527b2f_orig Всегда милый Шварцкопф: https://img-fotki.yandex.ru/get/3106/269733920.0/0_12375f_4e9dc5dd_orig Они хорошо смотрятся вместе: https://img-fotki.yandex.ru/get/4407/269733920.0/0_123761_69fa1d95_orig *** Фальшивка! Вся его сладкая, гладкая жизнь – только фальшивка. Сусальное благополучие универсальной личности – прямо-таки бог из машины – на все случаи жизни. Лучшие решения заготовлены, запротоколированы – всегда подаются тёпленькими: здесь нужно улыбнуться, здесь сказать доброе слово, не помешало бы вернуться вовремя, принести свежих цветов и заученный поцелуй. Замученной душе не оставалось места. Какая душа?! Что за поповская блажь – мир материален, бог и все эти штучки лишь пережиток дикарского прошлого! Нет её и не надо. Довольно. Кончено. Всё. Генрих ощущал гудящую пустоту внутри ежедневно, изгнанная душа металась где-то поблизости. Он чуял эту страстную стерву, слышал её ядовитый вой – отчаянный плач по не обретённому, безвозвратному, запретному. Чуял, но мог лишь молча отвернуться, натянуть дежурную улыбку, титаническим усилием воли состроить решительную радость на лице. С каких пор он превратился в Сизифа? Когда текучий ад просочился в его будни, заполнил, заменил их? Когда он научился так виртуозно фальшивить? Это всё разведка – профессиональный лжец однажды – лжец навсегда. Ложь - зараза хуже летучего гриппа. Вайс заразил его. Это всё он! Подошёл слишком близко, дохнул неосторожно, беспечно, – насовсем. Генрих был готов к любой заразе, но комбинация вирусов застала его врасплох: ложь и любовь – две «эл» для одного - этого слишком много. Слишком скользко, слишком липко. Слишком несбыточно – параллельно. *** Скользко и липко было по утрам, когда белый кафель холодил пылающую спину, а ловкие руки торопливо освобождали от накопившейся за ночь тягучей любви. Любви ли? Одержимости. Было стыдно. Стыдно за неуклюжую, вороватую страсть, стыдно за слабость – неспособность эту страсть побороть, изжить, выжать всю до капли – однажды и навсегда. Было стыдно перед ним, ни о чём не подозревающим, было стыдно перед ней – ни о чём не подозревающей. Стыдно, стыдно, стыдно. Впрочем, стыд не мешал ему дрочить по утрам на призрачные воспоминания о такой же как он фальшивке. Жизнь пошлая штука. И сложная. А кто обещал, что будет легко? Йоханн Вайс, человек которого не было - поглотил его целиком, все его мысли, каждый изгиб его тела, каждую ямку и впадинку, каждый закоулок его мира, обнимал незримыми не существующими руками – по утрам, двенадцать минут, наливал до краёв ласковой ложью воображаемых поцелуев. Двенадцать минут – лимитировано, не легитимно – на скорую руку. О, рука была воистину скорой. Хотелось плюнуть. Выплюнуть всю эту ложь, всю эту блажь. Но без двенадцати восемь по утрам наступало довольно часто – сапогом на живот, лоснящимся гуталиновым, неутолённым блеском. На больнично-белом, холодном кафеле – эта комната похожа на операционную – а потом смыть последствия вскрытых нарывов. Деловито почистить зубы. На кухню - сварить кофе. В спальню - впрыгнуть в костюм, как в футляр, застегнуться на все серые пуговки – с головой. Поцелуй в лоб – Марте – вставай, Утренняя Звезда. Схватить портфель с чертежами и бежать, бежать отсюда, словно осы жалят тебя в пятки. Бежать! Желательно на край Земли. Или хотя бы до тёмного кабинета, где дубовые панели и широкий стол, словно щит. Зачем ему это? Генрих не знал наверняка зачем, респектабельная жизнь была нужна кому-то другому. Но ведь любому дому нужен фасад, аккуратно выбеленный, приветливый; и подметённое крыльцо, чтобы твоя достойная похвал благопристойность не вызывала ни у кого и малейших сомнений, волнений и тревог; твоя благополучная жизнь – вклад в общее благополучие, разве нет? И кого волнует, что фасад – лишь декорация, картон, искусно имитирующий добротный камень, кого волнует, что за этим фасадом беснуется пустота ставшая зверем. Ложь не волнует никого, она служит определённым целям.