A fire burns today

— Ох Лёх, Лёх, Лёха, мне без тебя так плохо, — мурлыкал Макаров, развалившись на ситцевых простынях с ядовитыми зелеными ромашками. Аллен сидел на стуле у окна и чувствовал себя неуютно. Здесь все было так бедно. Так жило большинство русских: выцветшие обои, старая мебель, оббитые чашки. Но эта квартира была особенной. В ней был Макаров. От Макарова исходила угроза. От него исходила угроза всегда: когда он курил, смеялся, ел, спал, приобнимал Аллена за плечи, чтобы рассказать какую-нибудь очередную глупую, пошлую шутку. Но Макаров не был глуп. Он был опасно умен. Когда Аллен смотрел на него, в его груди разливалась липкая холодная жуть. Быть запертым в одной квартире с Макаровым — все равно, что быть запертым в одной квартире с голодной змеей. — Призывник мой мальчик Лёха, нынче в армию пошел, — напевал Макаров, закинув руки за голову. На его бледной, волосатой груди сиротливо лежал маленький золоченый крестик. Аллен не замечал за Макаровым особой религиозности, но крестик он не снимал. В его группе многие носили кресты. Аллен тоже. — Что же делать, коль мальчишке, девятнадцатый пошел, — Макаров смотрел в потолок. Его глубоко посаженные глаза были густо обложены сизыми тенями, как будто бы Макаров постоянно недосыпал или плотно сидел на героине. Аллен подозревал и то, и другое. Пистолет в кобуре натирал взмокшую подмышку. Может, стоит прикончить Макарова прямо сейчас? Два выстрела — и прощай, угроза номер один, прощай, Кингфиш. Медаль, наверное, дадут. За устранение. Но Аллену было плевать на медаль. Ему было даже плевать на угрозу номер один. Рядом с Макаровым волосы на его руках вставали дыбом. Древний, как мир, инстинкт, лаял и выл у него в крови: «Враг, опасность! Беги или напади первым! Враг!». — Лёх, а, Лёха, — лениво сказал Макаров, — иди, чайку сделай-то. Водочки хочется, но водочки сейчас нельзя. Потом будет водочка. А сейчас давай чайку накатим. Аллен не сразу сообразил, что Макаров перестал петь и обращается к нему. Некоторое время Аллен тупо смотрел ему в глаза, прозрачно-зеленый и водянисто-голубой. Макаров приподнялся на локтях, улыбаясь, и Аллен запаниковал, увидев его улыбку, почувствовав кожей его понимающий, смешливый взгляд. Он знал, он все знал! Легенда накрылась, но как, черт подери, как?!.. — Алёша, — сказал Макаров мягко, — ворон считать харе. Чайку, говорю, сделай. — Как скажешь, шеф, — Аллен вовремя справился с паникой. Нет, Макаров не знал. Не мог знать. Он просто совершенно жуткий говнюк и все время выглядит так, как будто бы что-то знает, но на самом деле это не так. Нельзя атаковать до прямого приказа. Шепард сказал, все поставлено на карту. Одно неловкое движение — и система рухнет, пострадают люди. И, что самое главное, Макаров сорвется с поводка. — И галеты сделай что ли. С маслом, — Макаров снова лег, расслабленный и невозмутимый. — Жрать хочется, сил нет. Аллен пошел на дспшную пластмассовую кухню, похожую на декорации к фильму 70-ых годов. Чай хранился в жестяных польских банках, красных, в крупный белый горошек. На одной было написано «Мука», на другой — «Гвоздика». В банке с надписью «Мука» лежала заварка, в «Гвоздике» — пакетики. Макаров любил заварной, но если он быстро хотел чая, нужно было залить кипятком два пакетика и засыпать их тремя ложками сахара; если с лимоном, то еще и потолочь. Галеты лежали в шкафчике, масло — в пластиковой масленке где-то в глубине пахнущего вчерашними супом и рыбой холодильника. Аллену до тошноты хотелось домой. Или не домой. Куда угодно, лишь бы подальше от этой жуткой квартиры и от человека со змеиным взглядом, лежащим на диване в маленькой комнате. Он не услышал движение, а почувствовал его — и резко обернулся. Вспыхнувшая было спичка потухла в пальцах. Макаров стоял в дверях. Полуголый, в семейных трусах, босой, со взлохмаченными волосами. — Быстрый, — отметил Макаров. — Ты чайник-то ставь. Аллен подчинился, проверив свисток на блестящем от жира красном носике. Мысль о кобуре подмышкой успокаивала. Но в мойке лежали ножи. Он никак не мог отогнать от себя мысль о том, как хорош Макаров с ножом. — И что, Лёха, — Макаров положил ему руку на плечо. Аллену стоило всей своей выдержки не подпрыгнуть от неожиданности. — Сначала в Афгане побывал, потом на зоне? Командира своего убил? Приказа ослушался? — Ты знаешь, шеф, — ответил Аллен, надеясь, что звучит естественно. — Ты все знаешь. — Конечно, знаю, — Макаров растирал ему плечо. — И, что, Лёха. Как на зоне без баб тебе было? Тошно, небось? — Без бабы всегда тошно, — автоматически сказал Аллен, лихорадочно соображая, к чему Макаров идет. Очередная проверка? Какая-то игра? Или просто пристает с разговорами от скуки? — Ну а что делать, когда без бабы тошно, а бабы нет, — зашептал Макаров, неожиданно крепко прижимаясь к Аллену и засовывая ему руку в штаны. — Нет лучше влагалища, чем очко товарища: пахнет хуже, но и лезет туже. Аллен рванулся от него, практически не соображая, что делает, и, кажется, шибанул Макарова об холодильник. Макаров выругался и, стремительно отбив его руку, заломил ее и со всей силы приложил Аллена грудью об стол. — Ты чего, Алёша, — Аллен услышал голос Макарова сквозь жаркую красную дымку, отзывавшуюся болью во вдавленном в стол животе и неестественно вывернутом плече. — Шуток, что ли, не понимаешь? Остынь. Ну давай, давай, остывай, Алёша. Остывай. Успокаивайся. Аллен лежал щекой на рассыпанной соли и думал, убьет его Макаров или не убьет. По всему выходило, что все-таки не убьет. Но как быть с остальным? Например с членом, который так отчетливо уперся ему в бедро.