Апостолы лжи

«Ночью в глазах только свет от бегущих огней, Днем только сон за портьерой больных миражей. Пряча не-жизнь от больных нашей кровью людей, Мы вспоминаем как надо, Апостолы лжи» (с) Jam «Другая луна»

«Успокой свой разум», — говорит он. Как будто это так просто. Их обоих вытащили из воды, привезли на базу ЦРУ, и настороженное отношение федералов, с которым им пришлось столкнуться, вполне устраивало Эрика. Оно было понятным и обоснованным. Но Чарльз обладал каким-то маниакальным желанием заставить окружающих чувствовать себя комфортно. Ему это удалось. Иногда Эрик кажется себе единственным зрячим на десятки миль вокруг. Единственным, кто за мягкой улыбкой, ободряющими словами и нелепыми кардиганами может разглядеть плевок в лицо миру. Чарльз бросился в холодную воду ради незнакомца. Объяснить подобное могли только скрытые мотивы или беспросветный идиотизм. Идиотом он не был и быть не мог, а телепатия, позволяющая увидеть самое дно человеческой души, давно должна была уничтожить в нём любые зачатки веры в лучшее. Безобидный профессор Чарльз Фрэнсис Ксавьер — всего лишь маска. Что и почему под ней скрывается — не его забота. Эрик забирает досье на Клауса Шмидта и идёт к выходу. Его будут искать, но это не имеет никакого значения. Очень скоро у ЦРУ станет одной проблемой меньше. Скорее всего, даже двумя. У поджидающего на улице Чарльза, как обычно, иное мнение. Он почти демонстративно держит руки в карманах, понимая, что если его пальцы даже случайно окажутся у виска, Эрик не станет колебаться. «Я хочу тебе помочь», — смешно и абсолютно не нужно. Эрик не верит ему ни на грош, этот разговор ничего не изменит… — Здесь у тебя есть шанс стать частью того, что гораздо сильнее тебя, — глаза Чарльза неожиданно стекленеют. Полностью теряют выражение, застывают, до неузнаваемости меняют бледное лицо. — Чарльз? — металл отзывается тут же. Одна сотая секунды — только посмей. — Я тебя не удерживаю, — зрачки чуть сужаются, веки опускаются, и Чарльз продолжает говорить, словно ничего не было. — А могу. Но не буду. Он разворачивается и уходит, делая вид, что не замечает, не чувствует тяжёлого взгляда Эрика. Эрик знает, что Чарльз состоит из лжи. Вопрос в том, осознаёт ли это сам Чарльз.

***

Эрик остаётся, потому что понимает, что действительно не справится в одиночку. Сейчас их четверо, но этого всё равно недостаточно. Четверо. Больше, чем он когда-либо надеялся увидеть. А есть и другие. — Нет, извините. Эрик прав, мы сами найдём их, — Чарльз всегда уступает: ЦРУ, миру, Эрику, и это раздражает до зубовного скрежета. С такими способностями любая уступка является лицемерием, брошенной свысока подачкой, за которую придётся платить. Он понимает это лучше прочих и не собирается задерживаться здесь дольше необходимого. Ему не даёт покоя только одно. «Что-то не так», — думает Эрик, когда, насмотревшись на крылья Ангела, поворачивает голову к Чарльзу и видит абсолютно пустые глаза. «Что-то не так», — по дороге якобы в Ричмонд Муньез просит их рассказать о своих способностях, и Чарльз отвечает, расфокусированно глядя в зеркало. «Что-то не так», — тип с сигарой чётко дал понять, что его не интересует их предложение, но пара нецензурных слов — не повод сверлить взглядом барную стойку. Все остальные либо не замечают этих приступов, либо молчат, списывая всё на мутацию. Эрик молчать не станет: им с Чарльзом придётся прикрывать друг другу спину, и секунда промедления может стоить жизни не только ему. Он знает, где искать ответы. Рейвен очень много времени проводит в лаборатории Хэнка. Не лучший выбор, — мальчишка не может принять себя самого, что уж говорить о других — но не его дело. — Мне нужно с тобой поговорить, — Эрик не просит. Это в её же интересах. Рейвен пожимает плечами, улыбается Хэнку и выходит за дверь. База велика: затеряться в серых, похожих друг на друга коридорах довольно просто. — О чём ты хотел поговорить? — она опирается на стену и скрещивает руки на груди. Он не нравится Рейвен, и она ему не доверяет. Тем лучше. — О Чарльзе. Ты никогда не замечала, что временами он… выпадает из реальности? — Он телепат, Эрик. Конечно, он выпадает из реальности. Раньше такое случалось очень часто. Ты можешь представить, каково это — чувствовать то, что чувствуют десятки окружающих тебя людей? Он не справлялся и до сих пор иногда не справляется. Это нормально. — То есть, так было всегда? Взгляд Рейвен становится неподвижным, невидящим, почти мёртвым, и Эрик понимает, что задал правильный вопрос. Но не понимает, почему именно этот вопрос является правильным. — Рейвен, ты слышишь меня? Так было всегда? — Нет, — она отвечает тихо, через силу, словно никак не может подобрать нужные — хоть какие-нибудь — слова. — Нет. Всё началось… лет пятнадцать назад. Если подумать… именно тогда он… помешался на человечестве. Именно тогда… стал таким. Эрик не перебивает и не торопит, и когда Рейвен, пересиливая себя, — не себя — побеждает, её глаза становятся ярче, чем когда-либо. Быстро, сбивчиво, она начинает выговариваться, как ребёнок, увидевший что-то, недоступное взрослым. — Чарльз никогда не был злым. Он с детства понимал, какой силой обладает, и считал, что в ответе за это. Но когда ему было пятнадцать, всё это как-то… вышло на передний план. Стало главным. Он всё повторял, что мы должны контролировать свою силу, что люди обязательно примут нас. Эта разница заметна. Очень заметна. Почему я… Почему я не думала об этом раньше? — Сама-то как думаешь? — вопрос и ответ одновременно. — Нет, — ей хватает глупости улыбнуться. — Слушай, я понимаю, что Чарльз тебе не нравится. Он настолько помешан на желании нравиться всем, что многим не нравится. У него куча глупых пунктиков, но он не какой-то там манипулятор-психопат. Как бы тебе ни хотелось в это верить. — Ты любишь его, Рейвен. Любовь ослепляет. — Быть может. Но его есть за что любить. Подумай об этом.

***

Этим утром ветра почти нет. Облака сливаются со светлым небом, как сливались бы с белыми фигурами, если бы покрытое лаком дерево действительно было белым. Всё та же шахматная доска. Всё тот же идущий по кругу разговор. — Не теперь. У нас общий враг: Шоу, русские… Мы им нужны. Для того, кто так хорошо играет в шахматы, Чарльз мыслит слишком простыми категориями. «Не теперь» — второго не дано, что уж говорить о третьем. — Это пока. — Ты чересчур пессимистичен, друг мой, — покрасневшие от холода пальцы задумчиво касаются белой ладьи. — Докажи мне, что я неправ. — Прошу прощения? — Ты утверждаешь, что люди могут мирно сосуществовать с мутантами. Докажи. Почему ты считаешь, что это так? Эрик ожидал чего угодно: экскурса в этику, лекции по генетике, попыток сменить тему. Но не беспомощного, начинающего подёргиваться льдом взгляда. — Чарльз? Чарльз? Чарльз не слышит его. Чарльз не слышит ничего вообще.

***

Почему ты считаешь, что это так? Староиндийская защита. Классическая система. Почти идеальна, почти непреодолима, рассчитана и просчитана на три хода вперёд. Почему он не может ответить на простой вопрос? Не лезь в мою голову! Десятки логических связей обрываются и ведут в никуда. Разобранный на составляющие порядок превращается в бессмысленный хаос. Чарльз, ты меня пугаешь. Истина, не подкреплённая доказательствами, — слепая вера, брешь в созданном им самим мире. Как хорошо, что прочесть чужие мысли невозможно. Непростительная ошибка. Его добровольная, взвешенная, непростительная ошибка.

***

Эрик тянется к нему, хочет встряхнуть за плечи, но не успевает. Чарльз резко вскидывает голову — его глаза светлее и ярче отражающей солнце воды. — Я не знаю, — растерянно шепчет он и падает набок, снося плечом выстроенные в ряд чёрные фигуры.