Апостолы лжи

Белые халаты и резкий запах медикаментов. Для госпиталя — военного госпиталя — здесь слишком тихо. — Это не кома, — устало трёт переносицу Стэплтон — женщина лет сорока с мягкими чертами лица и цепким взглядом разведчика; врач, подписавший несколько соглашений о неразглашении. — Он просто спит, но разбудить его невозможно. Такое случалось раньше? — Нет, — человеческая личина Рейвен едва держится. — Чарльз всегда спал довольно долго, когда мог. Как он сам говорил, потому что телепатия выматывает. Но его всегда можно было разбудить. Эрик молчит. Он знает, что Чарльз дышит глубоко и редко по его вине, но всё равно понимает не больше остальных. — Нам остаётся только ждать, — подводит черту Стэплтон. — Я не разбираюсь в мутациях и, боюсь, практически ничего не могу сделать.

***

Знакомая фигура в тёмно-синем кардигане появляется на пороге столовой только через три дня. — Чарльз! — Рейвен вскакивает с места и подбегает к нему, вытянув вперёд руки. — Слава Богу! Мы так… — …волновались, — Чарльз осторожно обнимает её и улыбается. — Я знаю. Спасибо, но в этом нет нужды. Со мной всё в порядке. Он отстраняется и смотрит в прищуренные глаза Эрика: — Теперь в порядке. — Может, объяснишь, что случилось? — ровно спрашивает Эрик. Он не хочет давить: в столовой собрались все найденные ими дети, а ему очень хорошо известно, что есть вещи, которые не расскажешь никому. Этот вопрос ни к чему Чарльза не обязывает и всё равно будет задан ему кем-нибудь другим. Чарльз знает, что у него есть выбор. Но хочет ответить здесь и сейчас: из его истории получится отличный урок. Эти дети боятся своей силы, и рано или поздно страх заставит их оступиться. Чарльз знает это: он был на их месте. — Со мной случилась моя собственная глупость, — взгляд на мгновение задерживается на каждом сидящем за столом. Когда-нибудь ему всё равно придётся стать профессором в полном смысле этого слова. Придётся рассказывать молодёжи байки, которые сделают её умнее. Почему бы не начать, если в этом есть смысл? — Предупреждаю, это долгая история. Я всегда понимал, какой силой обладаю. Но к пятнадцати годам это понимание стало значительно острее. Чем больше чужих разумов я видел, тем больше осознавал, что всеми нами движут не только благородные мотивы, но и зависть, амбиции, гнев и боль. Пальцы Эрика сжимают так и не выпущенную чашку с чаем. — Но только в пятнадцать лет я понял, что если гнев и боль будут двигать мной, меня ничто не остановит. Ничто, кроме меня самого. — И ты что-то с самим собой сделал? Телепатически? — Рейвен хорошо знает его и всегда была умна. — Да. Клин клином вышибают, не так ли? Я подумал, что мною никогда не должно двигать зло. Значит, нужно чтобы я никогда никому его не желал. Подросток, делящий мир только на чёрное и белое, создал в своём мозгу блоки. Категоричные заповеди: не убей, не укради, не хами, не используй свою силу для личных целей. Возлюби всех ближних своих без разбора. Он создал в своём мозгу блоки и заставил себя забыть о том, что это он их создал. Заставил себя воспринимать их, как должное. — Какой бред, — Эрик откидывается на спинку стула и с раздражением проводит рукой по лицу. — Неужели тебе не приходило в голову, к чему это может привести? — Мне было пятнадцать, Эрик, — грустно улыбается Чарльз. — Тогда это казалось лучшим решением. Я полностью согласен с тобой: это полный бред. Бред, с которым мне пришлось жить двенадцать лет. Остальные молча переглядываются. — Хуже всего то, что из-за своего страха, из-за своей неспособности принять себя я обманул близких мне людей, — он поворачивается к до сих пор стоящей рядом Рейвен и берёт её руки в свои. — Мне искренне жаль, Рейвен. Тогда, двенадцать лет назад, перед тем, как поставить блоки себе, я внёс незначительные изменения и в твой разум. Ты хорошо меня знала, ты бы поняла, что что-то не так. Стала бы докапываться до причин и могла бы снести установленные запреты. Тогда мне казалось, что этого нельзя допустить. И я сделал так, чтобы ты не присматривалась к моему поведению. Чтобы оно не казалось тебе странным. Прости меня. — Ты придурок, Чарльз. На больных не обижаются, — ставшие настоящими, змеиными глаза насмешливо сощуриваются. — Но клянусь, если ты ещё раз попробуешь провернуть что-то подобное, я так тресну тебя по твоей дурной башке, что эти блоки покажутся тебе раем. Всеобщий смех несколько разряжает обстановку. Чарльз начинает смеяться первым, а заканчивает — последним. — Как ты обо всём этом узнал, если, по твоим словам, сам заставил себя забыть? — Эрик тоже умеет играть в шахматы. Вилка с его стороны, и под боем находятся все фигуры противника. — Очень просто. Я не предусмотрел твоё появление в моей жизни. Ты спросил меня «Почему?», и я понял, что не могу предложить в ответ ничего, кроме «Потому что». Остатков моего разума хватило на то чтобы понять, что так быть не должно. Я начал копаться в собственном мозге и обнаружил такой вот подарочек от себя самого. Снять блоки было легко. Хотя и здесь я совершил очередную глупость. Это нужно было делать постепенно, но я не думал, что эти блоки настолько… глобальны. Мой разум не справился с таким количеством внесённых изменений и потребовал отдых, заставив вас всех переволноваться. Прошу прощения. — А что сейчас? — неожиданно спрашивает Алекс. — Прости? — Вы сказали, что боялись себя. Боялись того, что вас никто не остановит. А сейчас? — Сейчас… — Чарльз закрывает глаза, беспристрастно перебирает прошлое, взвешивает сотни «если бы» и уверенно отвечает: — Сейчас я искренне жалею, что сделал это. Правда горька, Алекс. Но ложь горше. Я не один. Никогда не был один. Если понадобится, меня остановят. В повисшей тишине слышны сливающиеся в монотонный гул разговоры агентов за дверью. — Что ж, я достаточно вас задержал, — всё та же мягкая улыбка, неуловимо отличающаяся от прежней. — Думаю, у вас полно дел. Все, кроме Эрика, встают со своих мест и начинают расходиться, словно только этого и ждали. Чарльз знает, что они действительно только этого и ждали. Им нужен повод уйти и время — он готов предоставить и то, и другое. — Вам с Эриком нужно поговорить наедине? — со смешком шепчет Рейвен ему в ухо и разворачивается. — Очень смешно, Рейвен, очень, — бросает он ей вслед. Дверь с тихим щелчком закрывается. Чарльз медленно поворачивается к Эрику — осталось самое сложное.

***

Эрик считает, что глупость — слишком мягкое слово, но ему трудно судить: у него самого в пятнадцать лет не было возможности быть умнее. — Ты меня опасаешься. Не боишься, а опасаешься. — Да, — с этим можно согласиться. — Не стоит, друг мой, — Чарльз снова почти демонстративно держит руки в карманах. — Существенно эти блоки ничего не меняют. Я не хотел желать зла тогда, не хочу и сейчас. Двенадцать лет назад я приравнял силу к ответственности. Сейчас я думаю точно так же. «Нет, — думает Эрик. — Двенадцать лет назад ты приравнял силу к бессилию. И больше не повторишь этой ошибки». Чарльз не пытается скрыть, что слышит его. Время лжи себе и миру прошло. — Я сказал, что знаю о тебе всё. Это не так. Однако я действительно знаю о тебе больше, чем тебе хотелось бы. Предлагаю обмен. — Что? — О моей подростковой глупости ты уже слышал. Когда я сказал, что хочу помочь тебе, ты мне не поверил, и был прав. Это ничего не значило, тогда я хотел помочь всем без исключения. Хочешь, я покажу, что изменилось? Хочешь посмотреть на себя моими новыми глазами? Впустить этого нового, не связанного условностями Чарльза в свой разум. На несколько мгновений добровольно перестать быть собой, чтобы стать им. Какой смысл в отказе, если он повлечёт за собой очередную уступку — теперь более явную и более унизительную? — Попробуй, — только попробуй. Чарльз медленно вытаскивает левую руку из кармана и прикладывает пальцы к виску. — Смотри мне в глаза.

***

Успокой свой разум. Тонна металла превращает яхту в ничто, и он тонет в потоках силы, несравнимой с холодными водами океана, но сравнимой с его собственной… Ты не один, Эрик. …Братья по оружию, магнитные полюса Земли — они равны, сложены, спаяны: не изменить друг друга и не заменить… Тогда прочь из моей головы. …Оба по-разному слепы, и только одна — общая — победа будет стоить всех поражений… Если понадобится, меня остановят. …Верь мне, прошу тебя, верь мне, ты сильнее всего, что у меня есть, я — сильнее всего, что у тебя будет.

***

Чарльз отступает, и Эрик начинает глотать ртом воздух в тщётных попытках хоть чем-нибудь возместить эту потерю. Безграничное, безоговорочное принятие в двух шагах — только протяни руку. Он смотрит в ждущие, ищущие глаза того, кто всегда, ещё до их встречи, был рядом, и тихо отвечает: — Да.