Апостолы лжи

Чарльз лежит на земле, его кресло — искорёженная, бесполезная груда металла поодаль. Почему никто не догадался сделать ему кресло хотя бы из пластика? Какого чёрта этот парализованный идиот делает на поле боя? Братство добилось своей цели: изломанное тело, покрытое запёкшейся кровью лицо — вряд ли кто-нибудь узнает, что именно случилось с сенатором О’Коррел. Люди Икс пришли слишком поздно, чтобы предотвратить это, и они слишком слабы, чтобы предотвратить всё остальное. Чарльз смотрит на него всепонимающим, всепрощающим взглядом привязанного к столбу святого. — Эрик… Жалко, отвратительно, почти больно. — Я не Эрик, Чарльз. Что было, то прошло. — Тогда почему ты ни разу не напал на мою школу? Эрик сжимает руки в кулаки. — Я верю в тебя, Эрик. В тебе есть гораздо больше, чем боль и гнев. Я не совершу самоубийство, нет. Ни в коем случае. Чарльз действительно никогда не убьёт себя своими руками. Он оставил это Эрику. Рано или поздно воспоминания перестанут иметь какое-либо значение. И тогда Эрик добьёт эту ничтожную пародию на того, кто был ему другом, братом и любовником. Ничтожная пародия, своим бессилием и непониманием оскорбляющая память всего, что между ними было. Последствие неосознанной жестокости Чарльза. Всё, что ему осталось. Эрик с наслаждением бьёт его: сильно, наотмашь, по голове — достаточно, чтобы заставить потерять сознание. Вытирает руку о плащ, хватает безвольное тело за запястье и подзывает к себе Азазеля. Чарльз думал, что признания поражения будет достаточно. Думал, что Эрик позволит ему уйти; как и прежде не отступит, даже если такая возможность представится. Он ошибся.

***

— Зачем? — раздражённо спрашивает Эмма. — Он наш враг, он беспомощен, его легко убить. Вместо этого ты хочешь, чтобы я создала в его мозгу иллюзию кубинского пляжа? Пальмы, песок — романтика, конечно, вот только выбор партнёра ну очень странен. — Делай, что я сказал, — она тоже телепат, и сейчас сила на его стороне. — Он мутант. Один из нас. Мы не убиваем своих. — Он не один из нас. Он на стороне людей. Он защищает их интересы. — Это пока. — Хочешь, чтобы он изменился? — лицо Эммы неожиданно становится очень серьёзным. — Я всё знаю, Магнето. Тебе всё-таки приходится иногда мыть голову, а мне хватило бы и одной секунды. Ты хочешь вернуть его. Того, прежнего. Не надо лгать мне, мы оба знаем, что тот, прежний, тоже не пойдёт против человечества. Он может убить её. Пока что шлем на нём, а бриллиантовая форма уже её подводила. Он может убить её. Позже. — Я сделаю то, что ты просишь, — она тоже прекрасно всё понимает. — Сделаю и уйду. И ты никогда меня не найдёшь. Вот только знаешь, милый, ты не можешь одновременно бороться за своё дело и желать, чтобы те, кто стоит на твоём пути, жили. Не можешь быть нацелен только на победу и при этом отступать. Тебе придётся сделать выбор: либо одно, либо другое. Эрик соглашается с её условиями. Риск минимален: Чарльз тоже телепат, причём гораздо более сильный. Если что, он сможет вытащить их обоих. Он не спорит с остальным: ему нечего возразить.

***

Эта реальность создана по его шаблону. В ней Мойры Мактаггерт не существует. Отправленные назад ракеты превращают десятки кораблей в пепел, а тысячи хороших, честных, невинных, всего лишь следующих приказу людей — в прах. Он чувствует радость, даже зная, что это не правда. Чарльз медленно встаёт и смотрит на поднимающийся к небу дым. Ни горя, ни боли, ни обвинения — только какая-то неуместная задумчивость. — Я убил их, Чарльз. Я только что убил тысячи. А будет и больше. Останови меня. — Эрик, — он улыбается. — Я ведь телепат. Я не знаю, чего ты добиваешься, но знаю, что это всего лишь иллюзия. Ну конечно. — Тем более. Это иллюзия, и ты ничем не связан, — шлем падает на землю. — Отомсти за всё, за что хочешь отомстить. Убей меня. — Нет, — он до сих пор улыбается. — Мне это не нужно. Тем хуже для него. Чарльз снова падает на песок, но сейчас это не нелепая, горькая случайность. Эрик с силой сжимает его горло, сдавливает хрящи трахеи, но он не сопротивляется. До последнего верит, что в его друге есть гораздо больше, чем боль и гнев. Эрик готов ждать последнего. Инстинкт самосохранения заставляет людей зачастую неосознанно совершать то, чего они никогда бы не сделали. В этом мутанты — тоже люди. Виски Эрика наконец-то сдавливает, идущая из носа кровь капает Чарльзу на лицо, и его глаза расширяются.

***

Хочешь, я покажу, что изменилось? Если свои ошибки повторяют только глупцы, то он глупее всех живущих вместе взятых. Всё моё — твоё. Он помнил всё, но не понимал, что это не правило, а исключение — не единственное, но единственное важное. Я не могу предсказать, чем всё закончится, но могу предвидеть, чем ты станешь. Только он. Даже зная, чем всё закончится, — только он. Я никогда не был настолько уверен в своей правоте. Цена не может быть слишком высока.

***

Он с трудом поднимается с пола и зовёт Азазеля, чтобы тот вернул Чарльза обратно. Чарльз проспит несколько суток: Эрик сделал всё, что хотел и мог. Остальное — позже.

***

Кабинет директора, созданный для учеников: светлые тона, мягкие кресла и тарелка с шоколадным печеньем на столе. Шахматная доска — дань прошлой традиции — кажется лишней. Азазель исчезает тут же. Их только двое. — Зачем ты это сделал? — инвалидное кресло поворачивается. — Ты победил бы, Эрик. Добился бы того, чего хотел. Ты знаешь, что я не отступлю. Зачем? — Я не мог иначе. Вернуть своего врага; единственного, кому есть, что ему противопоставить, — непростительная глупость. Тебе придётся сделать выбор: либо одно, либо другое. Победа и поражение несовместимы так же, как вражда и дружба. Точки между злостью и умиротворённостью не существует. — Мы оба не изменимся, Эрик. Я хочу мира: пусть эфемерного, ограниченного одним особняком, но мира. Тебе никогда этого не хватит. А мне никогда не нужно будет большего. Эрик знает, что он прав. Знает, что уйдёт. Будет уходить снова и снова для того, чтобы снова и снова возвращаться. Потому что Чарльз сильнее всего, что у него будет. Не важнее. Просто сильнее. И его примут. Потому что он сильнее всего, что у Чарльза есть. — Я знаю, — он снимает шлем и ставит его между стоящих в исходной позиции чёрных и белых фигур. — Но наша вражда оказалась ещё бессмысленнее нашей дружбы. Из двух зол я выбираю менее бессмысленное.