Встреча в аббатстве

Подъем по лестнице давался крайне тяжело. Впрочем, теперь ему все было тяжело. Ходить. Сидеть на советах. Вставать по утрам с кровати. Лекари стыдливо отводили глаза и твердили, что все от переутомления, ― государь слишком много работает, не жалея себя. Надо отдохнуть, отложив все дела, и все пройдет. Но откладывать он уже не мог, часы отсчитывали его последние дни, и он это прекрасно понимал, а потому не смел давать себе отдыха. Он оставлял страну любимому сыну, который, увы, был совсем не создан для трона. Правда, рядом с Октавием был Рамиро Алва, который вряд ли даст сводного брата в обиду. Ещё в силе его соратники, с которыми когда-то он завоевал эту страну, преданы ему те, кто принес ему клятву верности после смерти Эрнани Ракана. Они не дадут изменить положение вещей, которое устраивает их. Но все равно на душе тревожно. Франциск вздохнул. Октавия, любимая, наш мальчик слишком похож на тебя. Этого достаточно для того, чтобы его все любили, но слишком мало, чтобы держать в узде тех, кто до сих пор мечтает о том, чтобы Талиг вновь стал Талигойей. Почему твой старший сын унаследовал не только красоту родителей, но и полководческий и политический талант отца, и почему Октавий не взял ничего от своего? Как горько сознавать, что его пасынок более подходит на роль правителя Талига, чем родной сын! Он несколько раз останавливался в галерее, тяжело дыша, и глядя во внутренний двор дворца. Там слышался смех и звон мечей. Два поединщика, черноволосый и русый, кружили друг против друга, пробуя, видимо, крепость новых клинков, присланных из Кэналлоа. Пасынок и сын убийцы его отца. Внешне ― друзья-неразлучники, но самом деле все значительно глубже. Недаром при дворе несколько лет гуляли сплетни, которым положила конец пара кровавых поединков. Разговоры смолкли, а отношения остались. Эти отношения его устраивали. То, что Окделл не хочет жениться, его волновало мало. Будет или нет семья у одного из самых способных военных Талига, решать только ему. Другое дело Рамиро. Если он и дальше не отступится от своего сероглазого приятеля, то в будущем может сложиться так, что власть над Кэналлоа в конечном итоге перейдет к его ближайшему родственнику ― Октавию или его детям. Талиг сумеет переварить столь жирный кусок, он уверен. Жаль только, что он не доживет до этого дня. Король вздохнул, перевел дыхание и пошел по галерее дальше, к лестнице, что вела в покои его единственной королевы. Дверь хрипло и печально заскрипела, впуская короля в комнату. Раньше он приходил сюда часто и просто сидел в кресле, уставившись в одну точку и мечтая услышать легкие шаги Октавии у себя за спиной. А она все не приходила, видно в Рассветных садах ей было хорошо, и она не вспоминала о тех, кого оставила здесь. Со временем он перестал приходить - жизнь брала свое, боль притупилась, подрастал Октавий. Стране требовался деятельный король, а не безутешный вдовец. Но сегодня он преодолел десяток ступеней и переступил порог, прекрасно понимая, что это в последний раз. Совсем скоро его опустят в гробницу рядом с её прахом, так что не имеет смысла спускаться туда, куда скоро внесут под траурную музыку. Тем более что душа Октавии осталась здесь, где она негромко наигрывала на лютне, мечтала или грустила. Король тяжело опустился в кресло и огляделся. Ничего не изменилось, да и он запретил что-либо менять. Кровать черного резного дерева под белым балдахином, мягкий ворс ковра, забавные резные зверушки на комоде. Он тяжело поднялся, подошел ближе, рассматривая их. Маленький, совсем не грозный дракончик со сложенными крыльями из оникса, белая мраморная ласточка, ворон из драгоценного морисского дерева, роскошный черный мориск, поднявшийся на дыбы, олень, склонивший ветвистую голову, гончая, приготовившаяся к прыжку…. В то время, когда Октавия была его королевой, такие статуэтки как раз вошли в моду, и дамы собирали у себя в комнатах целые зверинцы. Король смеялся над её пристрастием, но с удовольствием дарил ей зверушек. Вот этого медведя он привез с севера. Франциск подержал фигурку в руках, затем поставил на место, перевел взгляд дальше и замер, глядя на вепря, вырезанного из мореного дуба. Откуда? Он не помнил такой, и вряд ли Октавия украсила бы свои покои подобной статуэткой, слишком болезненно до последних дней она воспринимала все, что связано было с гибелью герцога Рамиро Алвы. Откуда же она взялась? Король нетерпеливо дернул шнурок и через пару минут послышались шаркающие шаги. Мануэла приехала вместе с беременной Октавией из Кэналлоа и не оставила её после смерти её первого супруга. Королева души не чаяла в своей компаньонке, Франциск даже ревновал её к женщине. Теперь Мануэла доживала свой век в небольшой комнате, расположенной рядом со спальней Октавии. ― Откуда это? ― хмуро спросил король, вертя черную фигурку в руках. ― Её величество заказала, ― невозмутимо ответила Мануэла. Король с недоумением посмотрел на старую служанку, но её лицо оставалось непроницаемым. И он понял: даже если она знает что-то, все равно не скажет, и будет хранить секреты даже мертвой госпожи. Он сердито махнул рукой, служанка исчезла, а он задумчиво обвел комнату взглядом. Вышитое покрывало кровати, резная мебель привычного черного цвета, роскошный гобелен на стене, комод, инкрустированный перламутром. Чего он не знал о своей королеве? Ящики выдвигались с тихим скрипом, как будто недовольные тем, что их покой тревожат. Кожаные вышитые перчатки, казалось, до сих пор сохранили благоухание морисских благовоний, которые до последних дней она предпочитала всем другим. Разноцветные фиалы с притертыми крышками сберегали секрет своих ароматов. В изящных шкатулках хранились драгоценности, как те, которые дарил он, и которые она носила, так и те, с сапфирами и черными ройями, которыми украшал её Рамиро Алва, и которые она свято хранила в память о нем. Франциск всегда знал, что делит жену с черноглазым кэналлийцем, которого так и не смог потеснить в сердце Октавии, и смирился с этим. Но ему казалось, что кроме этого, у жены нет от него секретов. Письма, которые он писал ей из походов, аккуратно сложенные и перевязанные тонкой лентой, тонкие свитки с печатями на синих шнурах ―наверняка сообщения из Кэналлоа. Два детских рисунка свинцовым карандашом - творения Рамиро, шкатулки с касаткой ― письма от графини фок Варзов. Ему стало стыдно за этот обыск у покойной. Надо приказать отправить драгоценности в сокровищницу, кроме тех, что достались Октавии от Алвы. Они по праву принадлежат Рамиро. А все остальное ― сжечь. Королева мертва и нечего кому-то прикасаться к её вещам. Он со вздохом закрыл комод и снова взял в руку вепря. Этого он прикажет сжечь в первую очередь. Франциск раздраженно вздохнул и со всего размаха швырнул фигурку в камин. Деревянная статуэтка ударилась о край и распалась на две части. Внутри лежал свернутый пожелтевший листок. Франциск несколько минут смотрел на него, а потом наклонился, поднял и развернул. Первые строчки шли прямо, как по линейке, а заключительные сбегали вниз, как будто Октавия торопилась. Последние слова вообще расплылись, словно на них кто-то плеснул воду. Король на мгновение закрыл глаза, вздохнул и принялся за чтение.       Она очень любила черный цвет. Он ― практические единственное, что осталось от её прежней жизни. Поэтому покои королевы Талига многие считали мрачноватыми, из-за черной резной мебели и черных шкур на полу. Сама Октавия всегда носила черное. Нет, конечно, её наряды освежал белый цвет, так что её нельзя было упрекнуть в пренебрежении государственными цветами Талига и Олларов, но, несмотря на белоснежное кружево, драгоценный белый шелк из Багряных земель и не менее дорогой лилейный бархат, которыми искусно украшали наряды из черной тафты и камки, черный доминировал. Придворные шептались, что королева носит вечный траур по-оллариански, но только шептались, не смея намекнуть об этом в полный голос. Вот и сегодня Октавия не изменила своим привычкам. Черное платье, украшенное кипенно-белым кружевом по воротнику и рукавам и легкая диадема из черных алмазов с грушевидным лунным камнем в середине. Черное хорошо смотрится на пепельных волосах, а переливчато-перламутровый блеск белого камня лишь это подчеркивает. ― Вы прекрасны, как всегда, Ваше величество! ― служанка подала зеркало, чтобы королева могла в последний раз посмотреть на себя перед выходом. В этот вечер праздновалась победа герцога Эпинэ, позволившая её супругу отстоять границы своих владений на севере ― слишком мало лет прошло со времени возникновения Талига и воцарения новой династии, чтобы соседи перестали пробовать ее на прочность. Ей бы очень хотелось остаться в своих покоях ― она так и не привыкла к этим шумным сборищам, но король особо настаивал вчера. Первому маршалу необходимо оказать подобающие почести. ― Вы готовы, любовь моя? ― Франциск появился в дверях как всегда неожиданно. Взгляд его ястребиных глаз, который, как говорили, может выдержать редкий его подданный, смягчился, когда он посмотрел на жену. ―Вы прекрасны, моя королева! Октавия улыбнулась мужу и подала руку. Тронный зал был полон, и придворные торжественно склонились в поклоне, пока король и королева Талига медленно шли между безмолвных рядов к возвышению, где стояли два кресла: белое для неё и черное ― для него. Хотя, конечно, она бы предпочла наоборот. Теперь, с высоты, можно было посмотреть на тех, кто пришел праздновать с королевской четой. Манрики, Савиньяки, Колиньяр, только почему-то без супруги, Валмон, фок Варзов… А где же виновник торжества? Она неторопливо обвела зал взглядом. Шарль Эпинэ был одет в родовые цвета сегодня, и кареглазому красавцу они необыкновенно шли. Интересно, почему до сих пор ни одна из придворных красавиц так и не смогла покорить его сердце? Блистательному военачальнику давно пора было обзавестись своей семьей, а он почему-то медлил. Так можно было дождаться, что он впервые возьмет на руки сына тогда, когда его ровесники будут нянчить внуков. Вот и сейчас, вместо того, чтобы посмотреть на дамский цветник, собравшийся на праздник, он, нахмурясь, смотрел куда-то в сторону входа. Неужели хочет уйти с торжества, устроенного в его честь? Но вот лоб Шарля разгладился, и он торопливо двинулся вперед, едва отвечая на поклоны. Октавия проследила взглядом за его движением и вздрогнула. В зал вошли трое. Невысокий широкоплечий человек с замкнутым лицом, стройная женщина с каштановыми волосами, и молодой человек, юноша, в черных камзоле и штанах. Герцог Ларак, его жена и пасынок. Октавия посмотрела на юношу, поджав губы. Вырос! Сын Алана выжил и вырос! Франциск пару месяцев назад упомянул, что пожаловал ему личное дворянство. Тон у него был извиняющимся: он не мог отказать своему Первому маршалу. Октавия, как завороженная, наблюдала за прибывшими и Шарлем Эпинэ. Тот легко кивнул Лараку, нежно, покровительственно растрепал волосы на голове Ричарда и склонился к руке кузины, чуть долее, чем следовало, по мнению Октавии, задержав её руку в своей. На губах его появилась легкая улыбка. Неужели так привязан к родственникам? Её размышления прервал голос короля. Торжественное действо начиналось. По окончании официальной части король и королева поднялись со своих мест и спустились в зал. Октавия улыбнулась и кивнула Франциску, отпуская его к его делам, и медленно пошла по залу, отвечая на низкие поклоны. Ларак последовал за королем по его знаку, а Эпинэ так и остался с кузиной и племянником, несмотря на то, что в их сторону все чаще и чаще поглядывали придворные дамы. По их мнению, герцогине Ларак не стоило держать около себя такого красивого кавалера и перспективного жениха. Но Женевьев, чуть склонив голову к плечу, слушала кузена, а тот не сводя с неё взгляда, все говорил, говорил, говорил… ― Ах герцогиня, ― Октавия лукаво улыбнулась. ― Не стоит восстанавливать против себя наших придворных дам! Не только вам хочется поговорить с Первым маршалом! Позвольте и другим насладиться его обществом! И она улыбнулась уже Эпинэ. ― Герцогиня ― редкий гость при дворе, господин Первый маршал! Позвольте нам пообщаться, если, конечно, вы не против, герцогиня! ― Я почту за честь, Ваше величество! Серые, непроницаемые глаза посмотрели в лицо королеве. ― Мы давно не виделись, герцогиня! Ваш сын совсем вырос и теперь похож на своего отца как две капли воды! ― она оглядела Ричарда Окделла очень внимательно. Да, Алан был красив, чего не скажешь о герцоге Лараке. Впрочем, Франциск Оллар ушел от него недалеко. ― Рамиро тоже копия отца, вот только ещё мал, чтобы я брала его на торжества! ― Время бежит быстро, Ваше величество, ― голос у Женевьев был спокоен, и Октавия внимательно вгляделась в лицо вдовы Повелителя Скал. ― Вы правы, герцогиня, оно летит, как стрела, но оставляет нам память. В сущности, память единственное, что у нас есть, ведь через несколько часов и этот вечер превратится в воспоминание! ― Я буду с радостью вспоминать его, Ваше величество! Ведь я имела счастье поговорить с вами! Тонкая морщинка перерезала лоб Ричарда. Он не мог понять смысла происходящего и с недоумением смотрел на двух женщин, улыбающихся друг другу. Алан, живой Алан… Алан, забравший у неё радость жизни, не должен жить. Ничего не должно остаться от человека, который убил её любимого. Сыну Женевьев не повезло, он похож на отца, а значит, будет будить память. Со временем он все больше и больше будет напоминать казненного герцога, и ей будет казаться, что убийца Рамиро жив. Она не вынесет такого. А значит, Ричард Окделл обречен. И она улыбнулась юноше. ― Моя дорогая! — Подошедший Франциск несколько насторожено посмотрел на двух женщин. Он бы никогда не подумал, что они могут так спокойно разговаривать друг с другом. — Герцогиня, рад вас видеть! — Ваша жена становится все краше и краше, друг мой! ― бросил он подошедшему с ним Лараку. Тот лишь кивнул, так же настороженно поглядывая на женщин и пасынка. — Эпинэ ищет вас, Ричард, ― заметил Гвидо . ― Ступайте к нему! Октавии показалось, что юноша с огромным удовольствием выполнил это распоряжение.