Путь навстречу

1. То, что этот человек не сломается, не отступится от своих идеалов и ничего не расскажет, что с ним ни делай, было ясно с первого взгляда. Или даже раньше: из всего того, что со слухами и разведкой доходило до чужих берегов, из решений, принятых и не принятых, чувствовалось, что Ледяной адмирал цур зее — не тот, кто предаст свою страну или пойдет на сделку с совестью. Но ведь всегда есть шанс. А теперь есть еще и приказ. Приказы не обсуждают, да и стоит ли — одним гусем больше, одним меньше, какая, к Леворукому, разница, как коротать время, пока Дриксен зализывает раны, а Талиг пьет за победу. А еще зима. Зима — это долго, холодно и до безумия скучно, а так хоть делом занят. Ротгер Вальдес легкой танцующей походкой спускался по каменным ступеням. Ниже и ниже по бесконечной лестнице, иногда проводя пальцами по холодным, отсыревшим камням, на которых кое-где пытался расти мох. Немногие выжившие были распределены по разным тюрьмам. Здесь, в подвалах бастиона Ротванд, дриксов было только двое. Адмирал цур зее и его адъютант. Здание одно, но камеры пленников расположены ровно на таком расстоянии, чтобы услышать можно было только крик. Только вот пока что оба молчали. Когда-то, сразу после разгрома всего западного флота кесарии, капитан Джильди притащил в дом Вальдеса двоих пленных. Он спасал раненого, игнорируя кровную месть и не интересуясь званиями. Он готов был лично держать ответ за проступок перед Альмейдой, своим адмиралом, но его не тронули: объяснили, что эта месть не его, но пленников забрали. Вначале он пытался объяснить, что это несправедливо, что все равно они были бы мертвы, так зачем сейчас... Сейчас он успокоился, смирился и, лишь случайно сталкиваясь с Вальдесом, хмуро смотрел, осуждая чужое решение. Чувствовал ответственность за спасенную жизнь. За то, что добрым поступком сделал только хуже. Тогда, на следующий день после получения своего задания, Вальдес встретился с самим адмиралом вражеского флота. Тот даже толком приподняться с постели не мог, но все равно представился лично, и по глазам было видно, что на пощаду он не рассчитывает. Вальдес пошутил, что мог бы и «не узнать», весело поговорил о том, что понятия не имеет, сколько живых осталось и где они сейчас, саркастично порадовался буре, сметающей последних врагов Хексберг… А вечером, сам от себя не ожидая, отправил Альмейде сообщение, что если от адмирала хотят хоть что-то узнать, то лучше дать ему хотя бы месяц на восстановление сил. Ему почему-то очень хотелось немного отсрочить время, когда придется задавать вопросы и калечить в случае отказа дать нужные сведения. Ответ Альмейды пришел на следующий день: Кальдмееру дать две недели на восстановление, а Руперта фок Фельсенбурга отправить в ближайшую тюрьму. И предпочтительно не вредить без необходимости, но если необходимость все же будет — делать все что угодно. Тем же вечером за Рупертом пришли. Юноша переводил отчаянный взгляд со своего адмирала на конвой и снова на адмирала. И видно было, что его беспокоит отнюдь не собственная судьба. Потом он рванулся к кровати больного и, вцепившись в руку Кальдмеера, быстро-быстро заговорил. Он просил прощения, уже понимая, чем кончится для них обоих заточнение в чужом доме, чем он заплатит за попытку спасти от смерти своего адмирала. В ответ Кальдмеер чуть сжал его пальцы. — Ни о чем не жалей, — только и успел сказать он, продолжение фразы Руперт уже не услышал — его быстро вывели из комнаты. Вальдес видел, как он успел обернуться на пороге, и то, как вместо испуга и потери во взгляде резко проступила ненависть. Он уже похоронил того, для чьего спасения сдался, и теперь вопрос был лишь в том, что сильнее: его верность адмиралу или любовь к человеку. Кальдмеер каким-то непостижимым способом смог сесть в подушках и теперь напряженно смотрел на закрывшуюся дверь. Потом повернул голову к Вальдесу, но ничего не сказал. Ни о чем не спросил, даже самый очевидный вопрос не сорвался с его губ. Он просто смотрел. — Вам не стоит садиться в вашем состоянии. — Вальдес подошел ближе и мягко уложил пленника. Тот позволил опустить себя обратно, но его напряжение чувствовалось даже сквозь одежду. Вальдес поправил подушки и накрыл Кальдмеера одеялом. — Ничего с ним не будет, вам не стоит переживать. Кальдмеер медленно и неверяще кивнул в ответ. Без расспросов было скучно. Вальдес пару раз перекатился с мыска на пятку, потом пожал плечами и двинулся к двери. — Скорейшего выздоровления, — сказал он, обернувшись на пороге и, шутовски поклонившись, добавил: — Адмирал цур зее. И услышал в ответ тихое и безразличное «благодарю». Следующим вечером Вальдес снова навестил пленника. Тот выглядел еще хуже, чем накануне, — так, словно не спал всю ночь. Что ж, его можно было понять. Хозяин дома пододвинул кресло и сел рядом с пленником. — Пока не придет время, с вашим адъютантом все будет хорошо, так что просто приложите все усилия и выздоравливайте. Вальдес вытянул ноги и развалился в кресле. Нужно было о чем-то говорить, но начинать допрос раньше времени не хотелось. С одной стороны, сейчас пленник уязвим, достаточно надавить на рану, и он взвоет от боли. Может, напоить чем-нибудь… Интересно, сколько ему надо выпить, чтобы заговорить о том, о чем говорить нельзя? — Адмирал, хотите воды? — спросил он, осознавая, что идти за графином безумно лень. — Благодарю вас, но не хочу, — отказался Кальдмеер, хотя болезненная хрипотца в голосе говорила об обратном. И Вальдесу сразу же резко захотелось насильно влить в него всю воду, что была в комнате. — О! Да вы лжете, — весело воскликнул он и отправился наполнять бокал. — Не бойтесь, я ничего не подмешаю. Почему-то с этим человеком хотелось быть честным, а еще хотелось, чтобы он спрашивал не только о своих людях… Или пускай уж спрашивает о них, только бы не молчал. Вальдесу не нравилось, когда на него не обращали внимания. Но о чем говорить? Адмиралу, казалось, всё было безразлично. А говорить о том, что интересно Вальдесу, пока было рано. Он подошел к пленному и осторожно поднес бокал к губам. Тот пил мелкими глотками, прикрыв глаза, а Вальдес придерживал ему голову. После хозяин дома встал, вернул бокал на стол и ушел, обронив: — Увидимся через пару недель, адмирал цур зее. Тот даже не пошевелился, все смотрел пустыми глазами в окно, и мысли его были уже далеко.