Путь навстречу

2. С родичем кесаря, юным фок Фельсенбургом, было намного интереснее, чем с Кальдмеером: тот ждал вопросов и не шел на контакт, тот понимал, что из Хексберг они уже не выйдут. А Руперт — нет. Первое, что он сделал, когда неделю спустя Вальдес все-таки пришел к нему, — объявил, что ничего не скажет, пока не увидит своего адмирала. Но один его вид — искусанные губы, тени под глазами, бессонная бледность — говорил о том, что он готов умереть, только бы узнать, что сталось с Кальдмеером. — Тогда можете молчать, — милостиво согласился Вальдес и сделал движение, как будто намеревался уйти. — Вряд ли вы вообще имели доступ к чему-либо нам полезному. Не будет же разумный и умудренный опытом флотоводец доверять мальчишке, навязанному ему лишь для того, чтобы тот мог похвастаться при дворе, что служил при адмирале. Руперт резко вскинулся, как от пощечины, открыл рот и тут же снова прикусил губу. Он сжимал кулаки, с силой впиваясь ногтями в ладони, смотрел на Вальдеса настороженно, со смесью злобы и надежды… и молчал. Время, которое всегда неумолимо движется вперед, играло сейчас против фок Фельсенбурга и в пользу Вальдеса. Потому что для первого каждая минута неизвестности была тяжелее пыток. Не надо ни на что намекать, пусть сам гадает, что происходит с его адмиралом; ведь человеческая фантазия просто безгранична в создании чудовищ, которые станут медленно пожирать юношу изнутри. Совесть, верность, страх. Вальдес был уверен, что сейчас адъютант ненавидит себя за то, что спас Кальдмеера, и пытки стали бы чем-то вроде очищения, искуплением вины. Но он этого не получит. Вице-адмирал приказал не зажигать факелов в коридорах близ камеры фок Фельсенбурга, так что к нему не проникала даже тонкая полоска света, охрану заставил буквально красться, чтобы в камеру не доносилось ни звука. Еду подавали тоже как можно тише и в деревянной посуде. Тишина, холод и полная тьма. И муки совести. Для начала этого должно было хватить. Через три дня Вальдес вернулся. Он и сопровождающие его солдаты подошли как можно беззвучнее, бесшумно открыли тюремную дверь и уже внутри зажгли пять ярких факелов. Слишком много для тесной камеры, и почти невыносимо для того, кто не видел света уже несколько дней. Руперт ежился и пытался хоть как-то свыкнуться с переменой, но его резко сдернули с кровати и поставили чуть ли не по стойке «смирно». Он болезненно щурился и косился на Вальдеса, вид у него был едва ли не хуже, чем у Кальдмеера в их вторую встречу. Юноша хорошо постарался, отлично себя измучив, не всякий палач так сумеет. Да и не всякий смог бы спросить с незадачливого адъютанта все, что он сам с себя спросил. Спать себе не давал, есть тоже — Вальдес видел почти не тронутые подносы с едой, — и только спрашивал с себя и спрашивал, бил словами по самому больному. И кулаками по стене — костяшки были содраны и кровоточили, — физической болью пытаясь заглушить душевную. Вальдесу принесли тяжелый металлический стул и некое подобие стола, тоже из металла. Мебель с грохотом поставили на пол. В пустоте камеры звуки отражались от стен кошмарным эхом, поморщились даже солдаты. Руперт попытался заткнуть уши, но ему скрутили руки, не давая даже дернуться. Это был хороший знак, и Вальдес подвигал стол и кресло, как бы располагая поудобнее и следя за реакцией пленника. Того прямо-таки корёжило от скрежета металла о камень, он вырывался и скрипел зубами, но ничего не мог сделать. Вальдес взял у одного из стражников стопку бумаг, с силой ударил ею об стол и сам едва не вздрогнул от нового грохота, многократно усиленного эхом. Затем он спокойно уселся в кресло, закинув ногу на ногу, и радостно произнес: — Хочу вас уведомить, дорогой родич кесаря, ваш адмирал идет на поправку. Я сегодня говорил с лекарем, и тот уверил: еще пара-тройка дней — и он будет абсолютно здоров. Потерянный и измученный взгляд пленника тут же прояснился, он встрепенулся и с нескрываемым напряжением ждал продолжения. — Есть, правда, одна проблема, господин фок Фельсенбург. Вальдес сидел в кресле, облокотившись на собственные колени. Эффект этой позы был двояким: с одной стороны, спрашивающий сидел удобно и был расслаблен, в то время как допрашиваемый стоял, пытаясь привыкнуть к яркому колеблющемуся свету. С другой стороны, Руперт смотрел на Вальдеса сверху вниз, что могло дать ему некоторое ощущение превосходства, в то время как Вальдесу невольно приходилось слегка задирать голову. — Понимаете, — вкрадчиво проговорил Вальдес, — у меня есть приказ, и, как человек военный, вы должны осознавать, что я не могу его не выполнить. Смена интонации, выжидающий взгляд… Он смотрел на замершего в ожидании юношу и тянул время, давая пленнику самому подготовить себя к страшной мысли. И когда удивление во взгляде Руперта сменилось зарождающейся паникой, Вальдес продолжил: — Я должен буду узнать у него некоторые вещи, — он говорил тихо, сочувственно и медленно, давая родичу кесаря время и свободу принять «верное» решение. — Вас никто не тронет, можете не волноваться, а вот ваш адмирал, боюсь, уже не представляет для ваших особой ценности, так что… В общем, мне очень жаль. Вальдес снова сочувственно вздохнул, и добавил, зная, что это пленника волнует в последнюю очередь: — Но с тобой все будет хорошо. Я лично прослежу. — Это неважно, — отрезал Руперт. — Что будет с моим адмиралом?! Вальдес выпрямился, откинувшись в кресле, и то небольшое чувство превосходства, которое он позволял испытывать Руперту, тут же исчезло. Он сложил руки на груди и нарочито задумчиво произнес: — Я буду спрашивать у него о том, о чем не расскажете мне вы. Удивление, страх, ярость поочередно промелькнули в глазах пленника, но все эмоции сменила ненависть. Его лицо перекосилось, и он бросился на Вальдеса. Вряд ли он смог бы всерьез навредить, но стоявшие за спиной вице-адмирала солдаты не дали ему дотянуться. Рука Фельсенбурга на мгновение оказалась совсем близко к горлу Вальдеса, но тут же была заломлена за спину, а самого адъютанта заставили опуститься на колени, вдавив лицом в пол. — Эй, потише! — с демонстративным негодованием воскликнул Вальдес, и Руперта быстро подняли на ноги. — То, что мы враги, еще не значит, что я не уважаю его происхождение. — Я вас убью! — Руперт вновь рванулся вперед, но силы были неравны. — Господин фок Фельсенбург, — спокойно проговорил Вальдес, — давайте проясним ситуацию. Вне зависимости от вашего ответа я ничего с вами не сделаю. Но у меня есть сроки. И, включая сегодняшний день, — всего четыре дня на то, чтобы вас разговорить. После этого все, что я не смогу узнать от вас, я спрошу с вашего адмирала. — Он ничего не скажет, — зло отозвался пленник, но в его взгляде на миг проступило сомнение. — Тогда, может быть, и не надо, чтобы я у него что-то спрашивал? — Вальдес внимательно смотрел в глаза адъютанта, нащупывая страх, сомнение, желание спасти вопреки всему. Ведь сдался же он, поправ фамильную гордость, может и сейчас… Руперт покачал головой. — Не могу. Он не простит. — Он не узнает, — мягко произнес Вальдес. — Вы его не знаете! Ему невозможно смотреть в глаза, если солгал! — Руперт неожиданно заорал, и все зачатки предательства смыло злостью и словами, срывающимися с дрожащих губ. — Он не простит! Обязательно обо всём узнает и не простит! А это хуже смерти, хуже самого предательства! — Ладно-ладно. — Вальдес встал, подняв руки, словно сдаваясь. — Как скажете, господин фок Фельсенбург. Я сейчас уйду и приду завтра, потом послезавтра, и через три дня, на четвертый, мы увидимся в последний раз. Потом вы останетесь тут, целый, невредимый, с хорошей кормежкой три раза в день, может быть, даже книги какие-нибудь дам почитать, а то зима ожидается долгая. Чтобы скучно не было. А я отправлюсь к вашему адмиралу, и его мне никто трогать или калечить не запрещал. Руперт фон Фельсенбург медленно выпрямился, расправил плечи и посмотрел Вальдесу прямо в глаза. — И что же вы хотите знать? Радоваться, конечно, было рано, но вице-адмирал не смог подавить улыбки. Однако тут же быстро стал серьезным — нельзя было спугнуть этот первый робкий шаг навстречу. — Ничего ужасного или сверхсекретного. — Он решил начать с малого, постепенно подводя к той грани предательства, после которой путь назад невозможен. — Мне просто хочется знать ваше мнение: сколько понадобится времени, чтобы Дриксен восстановила свой флот? И что вы могли бы рассказать о Северном флоте? Руппи поджал губы и чуть втянул голову в плечи, словно его собирались бить. — Не поймите меня превратно. — Вальдес встал из своего кресла и замер напротив пленника. — Вы пришли к моему городу с войной, вы хотели захватить нас и подчинить. Вы же понимаете, я просто обязан знать, что мой город и моя страна в безопасности. Просто скажите, стоит ли мне ждать повторного сражения, на этот раз от Северного флота кесарии? Или, может быть, у вас есть что-то еще? Я должен знать, кто еще может прийти к моим границам. Он точно знал, что говорит убедительно и правдиво, подчеркивал, что защищается, давил на чувство долга, которое наверняка близко юноше, объяснял, что именно от него зависит жизнь и здоровье его адмирала… Но чем дольше и, как казалось Вальдесу, убедительнее он говорил, тем мрачнее становилось лицо Руперта. Вице-адмирал замолчал и стал ждать. Адъютант адмирала цур зее пришел к каким-то собственным, одному ему известным выводам, которые следовало либо опровергнуть, либо подтвердить. Поэтому Вальдес решил дать ему время на размышления, надеясь, что юношеское желание поделиться плодами раздумий свойственно и его пленнику. — А что будет через четыре дня? — со странным напряжением спросил Руперт. — Закончится время, которое Альмейда дал Кальдмееру на выздоровление, — ответил ему Вальдес. — Две недели — а потом, вне зависимости от состояния вашего адмирала, его переведут в соседнюю камеру, и тишина вас угнетать уже не будет. Вальдес ждал. Ему не нравилось, как каменело лицо юноши, как тот молча смотрел перед собой, и из глаз его словно уходила жизнь, делая их очень похожими на глаза другого пленника, что лежал сейчас в одной из спален его дома. — Значит, вы собираетесь еще подумать, господин фок Фельсенбург? — Нужно было переломить решимость Руперта, ведь если он произнесет вслух то, что отражается на лице, то уже вряд ли изменит решение. Но если не дать ему сделать поспешных выводов, мысли юноши еще можно направить в нужное русло. Руперт вздрогнул, услышав обращение к себе. — Нет, я… — Не принимайте поспешных решений, человека вашего рода подобное совсем не красит. — Вальдес развернулся и направился к выходу, сказав своим людям, чтоб прибрались в камере, и позволив оставить принесенные стол и стул. Последнее, что он увидел, был пленник, сидевший на своей койке, стиснув края матраса и зажмурившись. Это был дурной знак. Похоже, военная преданность идее и званию побеждала в нем человеческое стремление спасти того, кто дорог.