Лилия и Дым

Кап-кап-кап-кап… Нет звука страшней и заунывней, чем звук капающей воды. Кап-кап-кап – звук впивается в виски, как иглы, как удары неумелых пальцев по струнам. Последнее, что видели его глаза – просвет стены, сужающийся по мере того, как звероподобного вида каменщик методично клал ряд за рядом грубо обтесанные каменные прямоугольники. Раствор, камень, раствор… терпкий сырой запах извести. За смертной тоской, охватившей его, потускнела и почти исчезла даже боль от пробитых большой иглой губ. …«За то, что смущал ты народ богохульными и возмутительными речами и греховными песнями, за то, что вводил во искушение чистых дев и юношей – приговариваю тебя к смерти. Твои уста будут сшиты, дабы не отверзались они более для богохульных речей, а сам ты, Маэл из Нагорья, прозванный Дымом, будешь живым замурован в стену сего замка. И быть тебе там, покуда не вострубят архангелы Страшного Суда». Трубы герольдов вострубили, знаменуя окончательность приговора. Все дальнейшее – глухой ропот толпы, сквозь которую его уводили, надвигающиеся ворота донжона – все это он почти не видел. Он сжимал лютню похолодевшими пальцами и чувствовал, как она испуганно, болезненно вздрагивает под его руками, будто озябший звереныш. «Прозванный Дымом»… чужим показалось собственное имя в устах судьи, по имени его не называли уже давно, с тех пор как в черный мор погибли мать и отец. И еще более мерзко и чуждо прозвучало собственное прозвище на чужом языке. Люди звали его Дьятэх*, с этим словом он сросся, как сросся с лютней. Непривычный инструмент в этих местах, она досталась ему от Ли, бродяги-чудака, подобравшего голодного и оборванного мальчишку. Лютня была живой – в этом не сомневался ни Ли, ни его ученик. Учитель был очень горд. В гордости своей он, верно, превосходил и дворян, и короля, а то и того дьявола, о котором без конца бубнили доминиканцы-черноризцы. Иногда, сочтя, что слушали его недостаточно внимательно или что публика была недостойной, он высыпал из рваной шапки все собранные медяки и серебряные гроши прямо в грязь и уходил, не оборачиваясь. «Ты должен научиться ускользать, проскальзывать сквозь пальцы мира, - это был едва ли не первый урок Ли. – Ускользать, подобно дыму». Так Дьятэх получил свое прозвище. Когда с материка пришла лихорадка – Дьятэху было лет пятнадцать, - Ли слег и больше уже не поднялся. И лютня жалобно вздыхала, когда ученик, поминутно вытирая слезы, копал могилу своему учителю. ...Если бы они заделали кладку получше – это было бы милосерднее, он умер бы от удушья, но достаточно быстро. Но благодаря оставленному где-то небольшому отверстию в нишу проходило немного воздуха, а значит, он обречен на более медленную и более мучительную смерть от жажды. В узком каменном мешке нельзя было ни сесть, ни просто согнуться, он едва мог дотянуться до грифа лютни, поставленной торчмя у его ног, но не мог поднять ее. Рыцари умирают с оружием в руках, но палачи лишили его и этого блага – умереть, сжимая изящный гриф, слыша музыку… В голове начало мутиться, кромешная тьма перед глазами, казалось, клубилась тысячами щупалец, впивалась в него, рвала на части, колола и хлестала. Он даже не знал, открыты ли его глаза или закрыты – ощущения не отличались, тьма оставалась тьмой. Сколько прошло времени – он не знал, но у ноги его раздался тихий печальный вздох… потом еще один. А потом заструилась едва слышная мелодия, прекраснее которой Дьятэх не слышал за всю свою жизнь. Никакие изыски провансальских и итальянских менестрелей не сравнились бы с этим простым, бесхитростным, но чистым и нежным напевом, грустным и невыразимо прекрасным. Он не осознавал более, где он – музыка несла его как волны, баюкала как материнские руки, ласкала как ласкают губы возлюбленной. «Живи… только живи… более нет ничего важнее… живи… живи…» Дьятэх отдался на волю этого ласкового теплого потока, и ему почудилось, что черные стены расступились, тьма рассеялась, и все вокруг затопило ослепительно яркое голубовато-жемчужное сияние. …Он очнулся от щекочущего ощущения – в лицо бил белый свет, тревожный и зыбкий. В большой пролом, ощерившийся гнилыми зубами обломанных камней, светила полная луна, наглая и круглая. Воздух был чист и свеж. Где прежний замок, возвышавшийся спесиво над кручей, под которой катила свои воды быстрая река? Где его высокие грозные башни? Где широкий двор, в котором властелин этих мест встречал гостей? Нет ничего, разрушено, поросло скользкими мхами и лишайниками, обвилось холодным плющом, могильным покровом бледных вьюнков, жалко трепещущих и в полном безветрии. Дьятэх шагнул в пролом – и едва не упал, споткнувшись об обломки у ног. Лютня… то, что от нее осталось, будто в последнем отчаянном прощании, скользнуло по его голени и рассыпалось, едва упав плашмя наземь. Только и осталось, что черные колки из африканского дерева. Дьятех принялся собирать их – бережно, как прах дорогого человека, - и в этот миг взгляд его упал на собственные руки. Даже в свете луны он увидел, что их цвет мертв, почуял, что нет в них живого тепла. Он бросил колки и кинулся вон из пролома, вон из замка… бежал, бежал… вниз, к реке. Там должна была быть заводь, он помнил это. Заводь, в которой вода была гладкой и сонной. Дьятэх скатился по склону, скользкому от выпавшей росы, и упав на живот, подполз к низко нависшему над водой бородатому от зелени берегу. В ярко освещенной лунным сиянием воде отразилось иссиня-бледное, мертвой белизны лицо с черными следами давно истлевших стежков, стянувших когда-то его губы, с черными кругами вокруг глаз… лицо лича – живого мертвеца… Пастушата, выгонявшие коней в ночное на берег реки, напротив развалин замка, задрожали от ужаса, услышав отчаянный, нечеловеческий вой. Всхрапнули и забились спутанные кони, а сами пастухи, крестясь и бормоча молитвы, поспешили убраться подальше от замка. С тех пор часто слышали там стоны, плач и бормотание, и люди боялись не то что селиться там, но даже проходили мимо с опаской, особенно в пору полнолуния. Так шли годы. *** Дочь сэра Александера МакНейла, юная леди Лилианна отличалась неуемным любопытством касательно всего таинственного. Она собиралась стать искусствоведом, бредила всякими таинственными кладами и страшными историями о привидениях. Она изучала языки, запоем читала книги по истории искусства, по древней истории и не так давно велела всем называть себя Шуан – вычитав, что на древнеегипетском это означает «лилия». И тетя, и мама только улыбались - для них она по-прежнему была Лилианной; а вот не чаявший души в дочери отец сдался сразу. «Шуан, Шуаночка!» - летало по их старинному родовому имению, которое в семье называлось Гнездом. Шуан была девушкой красивой, и многие посетители пышных приемов сэра и леди МакНейл не сводили глаз с ее стройной фигурки, тонули в глубоких лилово-серых глазах – но Шуан МакНейл не собиралась открывать свое сердце человеку обыкновенному. Нет, это было не для нее! Вот дядя Сэт, брат ее матери – его невеста была оборотнем. Рысью. Это было свежо и оригинально – даже оригинальнее волка, думала Шуан. Жаль, что рыси в Египте не водились. Итак, Шуан, конечно, мечтала о встречах с необычными людьми. А ведь когда долго-предолго и сильно-пресильно о чем-то мечтаешь, оно иногда сбывается, не правда ли? Особенно в семнадцать лет и особенно с пылкими потомками шотландских дворян, испанских конкистадоров и перуанских артисток. И вот однажды Шуан поехала кататься на отцовском Шамиле, злющем вороном жеребце, который слушался только троих человек во всем мире – сэра Александера, старого конюха Джима и ее, Шуан. Причем к Шуан Шамиль относился с оттенком покровительства – в конце концов, если переложить лошадиный век на человеческий, то он ей годился если не в отцы, то уж точно в старшие братья. День был холодный и ветреный, Шамиль был явно не самом лучшем расположении духа, нес Шуан дробной тряской рысью, от которой она начинала порой жалеть, что съела за обедом столько блинчиков. Да и вторая чашка какао была, пожалуй, лишней, подумалось ей, когда Шамиль с явной неохотой взял препятствие в виде упавшего бревна. Но когда тропка, по которой ехала Шуан, вышла на подъем к развалинам, конь, казалось, немного смирился с необходимостью нести на себе девушку. Шуан смотрела на остатки донжона, темнеющие на фоне ясного, начинавшего подергиваться вечерними сумерками неба, и думала о древнем хозяине этого замка, необыкновенно жестоком и мрачном графе Жиле де Монт, владетельном сеньоре, в чьих землях не терпели смеха и веселья. Граф нещадно преследовал бардов и жонглеров, бродячих фокусников и прочих свободных художников древности. В его владениях люди боялись смеяться, во время крестьянских работ не раздавалось ни одной песни, а праздники исчезли вовсе. Его сын и наследник Роберт де Монт, будто в противовес мрачному фанатику-отцу, был дик и буен. С отрядом отъявленных головорезов он разъезжал по своим – да и по чужим – землям, подобно ватаге разбойников, грабил, жег и убивал. Крестьяне боялись его и дали прозвище Дьявол. Но однажды в замок, прямо в башню, где хранился запас пороха, попала молния, и замок взлетел на воздух, погребая под своими обломками и графа, и его буйную ватагу. Долгое время замок простоял в забвении, пока не объявился в нем призрак, пугавший всех своим диким воем и отчаянными стонами. И с тех пор, вот уже столетия, замок обходили стороной, считая проклятым. Надо будет рассказать профессору Хатчинсу, думала Шуан – ведь, в конце концов, не только в Египте бывают необыкновенные находки. Может, университет организует тут раскопки и найдет какие-нибудь сокровища – меч Артура, например. Или не Артура. Или обнаружится, что… Шуан так задумалась и замечталась о необыкновенных открытиях и таинственных находках, что не заметила, как уже почти стемнело, и в холодное сиреневое небо выкатилась огромная полная луна. Шамиль, уже давно пофыркивающий и настороженно поводящий ушами, вдруг всхрапнул и заплясал на месте, отказываясь идти дальше. Шуан, сердясь, тронула его стеком – она всегда ездила в амазонке и на дамском седле, из странного каприза отказываясь одевать обычный костюм для верховой езды, - но конь сердито завизжал, взвился на дыбы и прянул в сторону. Шуан, не удержавшись, вылетела из седла, и Шамиль, подгоняемый хлещущим по боку стременем и собственным страхом, умчался прочь. Очнулась Шуан от ощущения плавного покачивания, потом почувствовала прикосновение прохладной кожи к своей щеке – ее куда-то несли на закорках, поддерживая под коленки и низко наклонившись, так что она почти лежала на спине несшего ее незнакомца. - Эй, послушайте… остановитесь. И поставьте меня на землю… - это было первое, что пришло в голову Шуан. Она не испугалась – те, кто с малолетства живет в сказке, не очень-то пугливы. Она воспринимала все происходящее как захватывающее приключение, а еще незнакомец не казался ей хоть сколь-нибудь опасным. Он послушался мгновенно – остановился и осторожно спустил ее. Но когда Шуан встала на ноги, левая лодыжка отдалась резкой болью. - Айййй! – не удержавшись, Шуан села прямо на тропинку. Незнакомец, спустив ее, резко отвернулся, и жесткие черные жгуты волос мотнулись по его плечам и спине, как мертвые змеи. - Не смотри на меня… - послышался свистящий шепот. Надо же, рокер, а такой стеснительный, подумала Шуан – в университетском клубе она видела и не таких фриков. - Как тебя зовут? – спросила она. - Дьятэх, - тем же шепотом ответили ей. – Не смотри на меня… - Дым, что ли… Да не буду, не буду смотреть, - поспешила успокоить парня Шуан. – У меня сбежал конь, я ушибла ногу, а мой дом далеко отсюда – у меня, поверь, есть чем заняться помимо рассматривания твоего грима. - Я тебя отнесу, - голос он сорвал, что ли? - Ты что, простудился? Парень не ответил, присел, по-прежнему не поворачиваясь к Шуан лицом, и завел руки за голову, чтобы она могла схватиться. Его ладони были странного неживого цвета и холодны как лед. Замерз, бедняга, решила Шуан, - и одет-то он в какие-то невообразимые лохмотья. Ее подняли легко и так же легко понесли. - Откуда ты? – ехать верхом на человеке было очень неловко, нога болела все сильнее, и Шуан попыталась отвлечься. - С Нагорья, - коротко ответил ей все тот же шепот. - Ты музыкант? Он остановился так резко, что Шуан едва не упала. - Откуда тебе это известно? - Ну а кто еще может так выглядеть? – она погладила один из жгутов его волос. - Был… музыкантом… - ответил Дьятэх после длительного молчания. Он снова зашагал по тропинке, ярко освещенной луной, но теперь словно бы торопился. И Шуан показалось, что дорога проматывается под его ногами так скоро, будто это был какой-то киношный спецэффект. Вскоре замаячил и ее дом, он был освещен огнями, и там явно было необычайное оживление. Парень остановился шагов за десять от бокового входа в сад, и Шуан удивилась, откуда он вообще может знать про эту калитку. - Отсюда ты можешь покричать и прибегут… твои, - прошептал он, осторожно ссаживая Шуан. - Погоди! – она ловко ухватила его за руку, вынуждая повернуться к себе лицом. При луне она разглядела жуткие черные следы на губах и темные круги вокруг глаз, и мертвенный цвет лица. На секунду Шуан стало так страшно – даже дух захватило. И он, словно почувствовав это, поспешно вырвал руку и отвернулся. - Я же говорил… не смотри… не надо… - прошептал он, и в голосе плеснула такая печаль, что Шуан изругала себя последними словами, за которые мама точно не погладила бы по головке. - Пойдем, я познакомлю тебя с родителями, они будут рады… Я бы не выбралась без тебя! - Не надо… - Ты живешь в развалинах! – внезапно догадалась Шуан. – В замке де Монт, да? Это ты – тот призрак! Он ничего не отвечал, но Шуан почувствовала, что его бьет дрожь. - Послушай меня. Я приду к замку, когда пройдет нога, хорошо? Как стемнеет. Я не боюсь. Дьятэх продолжал молчать. - Если ты сейчас же не ответишь, я так и останусь тут сидеть, - с угрозой проговорила Шуан. – И звать никого не буду. И замерзну, как девочка со спичками. - Хорошо, - прошелестело в ответ. – Я буду ждать...