Лилия и Дым

- Исса, дорогая, ты не знаешь, куда подевался мой серый свитер? Молли клянется, что складывала его в шкаф, но сейчас его там нет. - Понятия не имею, дорогой. Если ты думаешь, что за всеми делами по хозяйству, за всеми обязанностями я могу уследить еще и за твоим свитером… - леди Исса МакНейл щелкнула пальцами, что должно было означать – продолжать разговор она не видит смысла. И направилась в гостиную. Сэр Александер, чей педантизм военного не изгладила даже семейная жизнь, продолжал собственноручно рыться в недрах своего гардероба. Уолш, его камердинер, вытянулся рядом по стойке "смирно". - Нету! – печально изрек он, появившись в дверях гостиной. – И черные брюки пропали. Шуан, сидевшая, поджав ноги, в своем любимом кресле в уголке, затаила дыхание и ниже склонилась над альбомом, который листала. - Как будто у тебя мало одежды, - пробормотала леди Исса, сосредоточенно подбирая цветы для букета и один за одним ставя их в большую вазу. Вот именно, мысленно поддержала маму Шуан. - Я поеду покатаюсь, пока хорошая погода, - беспечным тоном сказала она, выдержав нужную паузу. - Шамиля больше не брать! – строго сказал отец. – Я велю Джеку седлать для тебя Сильвера. - Сильвера так Сильвера. Пойду переодеваться, - миролюбиво согласилась Шуан, выходя. Александр и Исса переглянулись в недоумении – такой покладистости от дочери они не ожидали, Шуан терпеть не могла смирного серого мерина Сильвера и всегда бурно протестовала, когда отец приказывал седлать для нее именно его. *** - Тебе идет, - Шуан в последний раз одернула свитер и отступила, чтобы полюбоваться получше. Вот уже около месяца она приезжала на развалины, где ее встречал этот странный парень. Сперва от вида его мертвенно бледного лица, от взгляда черных глаз, обведенных темными кругами, ей делалось не по себе. Но Шуан была особой непугливой, да и в конце концов невеста ее родного дяди тоже принадлежала к не совсем человеческой породе. Шуан прекрасно помнила, как при первом визите Вирсавии в Гнездо тяжело вздыхала мама, откашливался от тщательно скрываемого волнения папа и украдкой крестилась и взывала к заступничеству Девы Марии бабушка Долорес, как раз приехавшая погостить у дочери и зятя. Представлять Дьятэха родителям Шуан пока не собиралась, да и тот активно сопротивлялся не то что выходу в свет – бывший бард в их первую встречу даже глядеть на нее не решался. Но постепенно он привык, словно приручился к Шуан, их встречи длились все дольше. И сама Шуан как-то раз осознала, что ни с одним человеком еще не было так уютно и одновременно так свободно, как с этим странным парнем. Во второй свой приезд Шуан натащила всего съестного, что удалось незаметно от кухарки вынести из кладовой, и очень была разочарована, когда Дьятэх, жутко смущаясь, сказал, что, поскольку он не совсем живой – точнее, совсем не живой, - в еде он не нуждается. А вот поменять свои лохмотья на украденные из отцовского гардероба черные штаны и серый джемпер парень в конце концов согласился. - Тебе очень идет, - повторила Шуан. – Серое с черным… прекрасно сочетается, - добавила она тоном художника. – Жаль, тут нет зеркала, чтобы ты сам мог посмотреть. - Мне нравится… - раздался шепот. Дьятэх как раз был очень рад, что поблизости нет зеркала. Тепло и комфорт одежды его не интересовали, холодное тело его почти не ощущало внешней температуры – но находиться в полуистлевших лохмотьях подле прекрасной девушки было для него мучительно. Сейчас стало чуть лучше, но сознание своего уродства его не покидало, и смотреться сейчас в зеркало было бы пыткой. Шуан, видимо поняв его состояние, быстро перевела разговор на другое. - Все хочу спросить - кто тебя замуровал? И за что? - За песни… - ответил Дьятэх, немного помолчав. - А я думала, ты украл какую-нибудь принцессу, - засмеялась Шуан. Украл-не украл, подумалось бывшему барду, а сбил с пути точно. И не одну. И не только принцессу. После его песен многие девушки отказывались идти под венец с теми, кого для них избрали строгие родители, а соглашались выйти замуж только и исключительно по любви. - Но это же замечательно! – воскликнула Шуан, когда Дьятэх рассказал ей об этом. - Граф де Монт был иного мнения… - Это… - Шуан запнулась, - это он приговорил тебя к смерти? Участь Дьятэха впервые предстала перед ней во всем своем ужасе – быть заживо замурованным, умирать от жажды и удушья, не видя света, долго и мучительно. Повинуясь внезапному порыву она схватила парня за руку. Рука была холодна как лед и Дьятэх сейчас же вырвал ее из ручек Шуан и резко отвернулся. О, Господи, подумала Шуан, он ведь, наверное, знает, что графы де Монт – мои предки. Правда, дальние и со стороны бабушки, папиной мамы – но все равно... И сколько сил ему нужно, чтобы преодолеть в себе вековой ужас… и ненависть. Она, затаив дыхание, слушала рассказ о мастере Ли и его лютне, о том, как лютня истлела, умерла у ног Дьятэха как верный пес на могиле хозяина. - Осталось только вот это, - Дьятэх показал ей дюжину колков – изящных, на плоской рукоятке каждого было вырезано крошечное сердечко. - Дьятэх, а ты не мог бы… - Шуан запнулась, не зная как сказать. «Спеть» - но он лишен голоса… - Не мог бы ты показать мне как-нибудь те стихи, которые ты сочинял? Просто прочти… или напиши, чтобы я прочла. - Твои родители будут не в восторге, если ты после моих стихов пойдешь против их воли, - прошептал Дьятэх. Он сел под тем, что когда-то было замковой стеной, и смотрел сейчас на Шуан снизу вверх со странным выражением. - Да ну что ты! – засмеялась Шуан, подходя к нему. – Мои родители просто прелесть, они ни за что не стали бы меня выдавать замуж против воли. Я вполне свободна делать то, что мне по нраву. Да и сейчас время совсем другое. Черные глаза взглянули на нее с сомнением и вопросом. Шуан присела рядышком с ним на нагретом солнцем обломке и сложила руки «как воспитанная девушка» - так всегда говорила ей гувернантка. Дьятэх слабо улыбнулся. - Хорошо… Он начал читать – шепотом, почти не изменяя интонацию, только четко обозначая ритм. Шуан прикрыла глаза – ритм его тихого голоса властно вел ее за собой, в странные неведомые дали. И где-то вдали зазвенели струны, переплетаясь с шепотом барда, и в сознание, в саму душу Шуан тихо, исподволь вошел целый мир – с птицами, цветами и плодами, древний и вечный как сама вселенная, хмельной и шальной как молодое вино, что рождается в гроздьях под жарким солнцем, потом бродит в бочках и льется в веселые звенящие бокалы под смех и пенье. Шепот прервался, стихи закончились, но мелодия, тихая, но такая близкая все лилась и лилась. Что-то толкнуло Шуан изнутри, заставив очнуться. Лицо барда было сейчас совсем близко, черные глаза его широко раскрылись, но Шуан знала – он не видит ее, он вообще не видит сейчас этот реальный мир. Он видит только то, что диктует ему властная своевольная муза. И Господи – как красиво сейчас его лицо! Несмотря на жуткие шрамы у губ, несмотря на серый цвет-нецвет – оно прекрасно, как лицо истинного вдохновения. И если она сейчас не… это будет кощунством, преступлением и святотатством. Шуан, не колеблясь ни мгновения, потянулась к Дьятэху и коснулась губами его исчерченных шрамами губ. И он, еще не отойдя от тех глубин, в которые занесло его вдохновение, ответил на ее поцелуй, холодные руки стиснули ее плечи. У девушки закружилась голова, и она почти упала на грудь парня. - О, Господи!! Ее оторвали и почти отшвырнули прочь. - Прости! Господи, прости меня, прости!!! – Дьятэх рухнул на колени перед нею, прямо в пыль и каменные обломки. – Прости, прости, слышишь? Пожалуйста!.. – его трясло, казалось, он сейчас просто рассыплется на осколки, такие же как те, что валялись между развалин. - Эй… - Шуан осторожно наклонилась к нему и робко коснулась затылка, провела по жестким черным жгутам волос. - Я не должен был… - шептал он. – Господи, я не должен был… прости. - Тебе не за что… - Шуан присела рядом и крепко обняла его за плечи. – Тебе не за что просить прощения. Он молчал, только дрожал всем телом. - Дьятэх… Дым… Дым, послушай меня хоть немножко! – Шуан старалась поднять его, заставить посмотреть на себя. Наконец он поднял голову, и Шуан едва не потеряла дар речи от нечеловеческой боли, которая плескалась сейчас в его черных глазах. - Дьятэх… я поцеловала тебя потому, что я хотела поцеловать тебя. Я не глюколов и не сумасшедшая, - она старалась говорить как можно более твердо, спокойно и убедительно. – Ну, посмотри на меня! Парень покорно поднял на нее глаза. - Я что, похожа на человека, которого можно заставить что-то делать против его воли? Он помотал головой. Шуан облегченно улыбнулась. Погладила его по щеке – холод кожи больше не пугал ее. А потом снова коснулась губами его губ, ощущая шрамы, лаская их, словно зализывая раны. Он застыл, как парализованный, а потом Шуан ощутила ответное движение губ под своими губами. Поверил… *** - Дьятэх, меня не будет примерно неделю, нужно встретиться с профессором, - Шуан сказала это как можно более беспечно. Ей было тоскливо, очень не хотелось покидать его, когда между ними только-только протянулись тоненькие ниточки приязни и доверия. - Вот… - она уже села на меланхолически жующего удила Сильвера, когда Дьятэх подошел к ней, сунул что-то ей в руку и крепко сжал ее пальцы в кулак. – Мне нечего подарить тебе. У меня, кроме этого, ничего нет. Шуан разжала кулак – на ладони лежали шесть колков с сердечками.