Программа

Вы проводите в Париже всего неделю, но тебе она кажется странной тягучей вечностью. Ты почти привыкаешь к Тэгуну и его манере общаться. И к ежедневному сексу. Ты как-то не ожидала, что вы будете производить попытки размножения настолько часто. Но с другой стороны, в эти моменты твой муж преображается, утрачивает свою холодность, как физическую, так и эмоциональную. Он становится, возможно, чересчур агрессивным, но зато… живым. С твоих плеч и шеи не сходят следы укусов и засосы. Тэгун выглядит виноватым, но ты отмахиваешься от его извинений, рассеянно размышляя, что теперь придётся постоянно носить шейные платки. Медовый месяц поселяет в твоей душе ужасное смятение. Ты запуталась в себе и Тэгуне, перестала понимать, что происходит и что ты чувствуешь. Ты спасла подругу. Как насчёт спасти себя? Эта мысль зреет в тебе ещё долго. Ты живёшь обычной жизнью замужней женщины: ходишь на работу, готовишь завтраки и ужины, вечера проводишь дома с мужем. За ужином он обычно просит тебя рассказать, как прошёл день, и внимательно слушает, задавая пару уточняющих вопросов. Потом рассказывает что-нибудь сам, но чаще всего это сводится примерно к «я работал». Перед сном вы занимаетесь любовью. Однажды, устав от равномерности ваших семейных отношений, ты пристаёшь к Тэгуну утром в будний день. Ты готова к тому, что тебе напомнят, что всему своё время и сейчас нужно собираться и ехать на работу, а не ерундой страдать, но муж неожиданно подхватывает инициативу и успешно использует кухонный стол не по назначению. Вы остаётесь без завтрака, и у тебя немного кружится голова до самого обеда. Не от голода, а от осознания, что ты можешь повлиять на то, что происходит между тобой и Тэгуном. Ты можешь. Что-то изменить. И эта мысль не даёт тебе покоя. Ты размышляешь об этом тихими вечерами, пока он читает книгу или во время совместного просмотра фильма. Тэгун такой бесчувственный не из-за какой-то болезни. Эта безэмоциональность поддерживается в нём искусственно. И значит… значит, если её не поддерживать, он сможет стать нормальным. Или хотя бы нормальнее. Он сможет чувствовать. Зачем вообще нужна жизнь без эмоций? Иногда, глядя на мужа, ты проникаешься острым сочувствием. Возможно, во всей этой истории самый пострадавший человек не ты, вынужденная смириться с нежеланным браком, а Тэгун, который даже не осознаёт, чего он лишён. И наконец ты решаешься. Ты вдруг чётко осознаёшь, что у тебя появилась новая цель. Ты понимаешь, что это не лучшая идея, но что придумать ещё, не знаешь. Номер ХонБина сменился. Спросить ВонЩика тоже не выйдет: начальник уехал в длительную командировку, а ты больше не можешь ждать, необходимость сделать хоть что-то сжигает изнутри. В таком состоянии ты берёшь отгул у заместителя ВонЩика и отправляешься к Управлению. Ты стараешься затеряться в толпе ожидающих людей. Все они взволнованы – и ты взволнована тоже, так что ничем не выделяешься. Вот только ты ждёшь не участника Программы. Он выходит из Управления, когда наступает обеденный перерыв. Ты решаешь, что будет совсем уж неразумно пытаться поговорить с ним у дверей, поэтому идёшь за ним, держась на некотором расстоянии. К счастью, ХонБин сворачивает в какие-то переулки, где нет таких скоплений народа, отчего тебе становится спокойнее. Сейчас он зайдёт в какое-нибудь тихое кафе, ты последуешь за ним, убедишься, что его никто там не ждёт, и подсядешь к нему, обрадованная «случайной встречей». Намекнёшь, что нуждаешься в помощи. Ты только надеешься, что он не откажет. Вообще-то для него это было бы самым разумным решением. На сердце появляется тяжесть, когда ты думаешь, что он снова будет рисковать из-за тебя. Но тебе просто не к кому больше обратиться. ХонБин действительно ныряет в какое-то очень укромное заведение, и ты уже протягиваешь руку, чтобы открыть ту же дверь, когда твоё запястье обхватывают ледяные пальцы. Вздрагиваешь непроизвольно и оборачиваешься. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает твой муж холодно, и ты готова поклясться, что он зол. Ответить особо нечего: не можешь же ты заявить, что пришла сюда спасать его. – Собираюсь пообедать, – самая жалкая отговорка на свете. Похоже, Тэгун считает так же. Он молча разворачивается и широким шагом уходит из переулка. Ты семенишь следом, потому что руку твою он не отпускал. Вы возвращаетесь на людный проспект и заходите в респектабельное кафе прямо напротив дверей Управления. Приветливая хостесс провожает вас до едва ли не последнего свободного столика. – Тэгун-щи? – вскидывает удивлённо брови низенький старичок, обосновавшийся за столиком по соседству. – Как неожиданно встретить вас здесь! Вы обычно избегаете общества. – Решил пообедать с женой, – ровно отвечает Тэгун, мгновенно привлекая внимание старичка к тебе. Он, впрочем, ничего больше не говорит и не спрашивает, только здоровается с тобой, улыбаясь, когда ты кланяешься. Вы степенно едите, хотя у тебя от произошедшего пропал аппетит. Когда старичок и прочие соседи покидают кафе и вокруг вашего столика не остаётся потенциальных слушателей, Тэгун поднимает на тебя тяжёлый взгляд. – Зачем ты искала встречи с ХонБином? Ты срочно заливаешь в мгновенно пересохшее горло целый стакан апельсинового сока. Ты говорила, что привыкла к Тэгуну? Ты передумала. К нему нельзя привыкнуть. Ты всегда будешь его бояться. – Я думаю… это моё дело, – всё же ты достаточно смелая. Для самоубийства. Муж прожигает тебя взглядом и говорит резко: – Не думаю. Ты – моя жена. Если ты ищешь встречи с другим мужчиной, это моё дело. – С другим мужчиной?.. – ты выпучиваешь на него глаза. – Охх. Нет же! Я не собиралась делать ничего такого! – ты даже возмущена его выводами. Хотя что ещё он мог подумать? Особенно учитывая историю со «свиданием». – Тогда что ты делать собиралась? – Я… Я хотела с ним поговорить. – О чём? Ты молчишь, не зная, куда себя деть. Но Тэгун явно не намерен оставить тебя в покое. – Пожалуйста! – смотришь на него умоляюще. – Не спрашивай меня, пожалуйста! Это очень по-женски, наверное. И глупо. Потому что он не может сочувствовать. Но, как ни странно, твои мольбы срабатывают. – Хорошо, – говорит Тэгун, – я не буду требовать ответа. Ты выдыхаешь недоверчиво, но он не закончил: – Но ты больше никогда не будешь встречаться с Ли ХонБином. Ты замираешь потерянно. Это первый запрет, наложенный твоим мужем. И ты ни секунды не сомневаешься, что если ослушаешься, тебя неминуемо ждёт и первое наказание. – Я надеюсь, ты достаточно благоразумна, чтобы выполнить это моё пожелание, – он достаёт из кармана пиджака кошелёк, кладёт на стол деньги за ваш обед и поднимает колючий взгляд на тебя: – Я всё ещё доверяю тебе. – Я не сделала ничего плохого, – выдыхаешь подавленно. – Хорошо, – он поднимается и помогает встать тебе. Вы выходите из кафе под пожелания хостесс возвращаться почаще. На улице Тэгун некоторое время смотрит на тебя отстранённо. Потом всё же наклоняется и целует в лоб, отчего ты испытываешь странное облегчение. – Мне нужно работать, – говорит Тэгун как-то даже мягко и почти уходит, но вдруг оборачивается на секунду: – Ты знаешь, что у ХонБина аллергия на абрикосы? Ты не решаешься нарушить запрет мужа и оставляешь мысль просить помощи у ХонБина. Поэтому остаётся единственный вариант – ВонЩик. Ты изводишься в ожидании, когда он вернётся. А когда это происходит, вдруг понимаешь, что у тебя язык не повернётся просить его. Вспоминаешь слова КаДи о том, что начальник влюблён в тебя, и можешь лишь прятать глаза. В конце недели ВонЩик вызывает тебя к себе в кабинет. Ты в недоумении, потому что поводов вроде бы нет. Он одаривает тебя долгим, каким-то усталым взглядом и вздыхает: – Ну говорите уже. – Что? – растерянно моргаешь. – У вас с самого моего возвращения такой вид, словно вы очень хотите и никак не отваживаетесь спросить о чём-то. А я уж было подумал, что ошибся и вы не такая уж нерешительная, – он усмехается и качает головой, но весёлым совсем не выглядит. Ты думаешь, что он невероятно наблюдательный… и очень хорошо тебя знает. – Я… Я подумала, может, вы знаете… кого-то ещё? Из Управления. ВонЩик вскидывает брови, из-за чего на его лбу образуются складки. – Я думал, проблема вашей подруги решилась, – он встаёт и идёт к столику в углу за водой. Ты думаешь, что тебе бы тоже сейчас не помешал стаканчик. Можно не воды. – Да, она развелась, всё хорошо, и… я очень благодарна вам за помощь. Но у меня возникли… другие трудности. – Почему же вы не обратились к ХонБину? – удивляется ВонЩик. – Мне показалось, он будет… не против вам помочь. Ты с ужасом чувствуешь, что заливаешься краской по самые уши, и нервно поправляешь платок на шее. – Я не могу просить ХонБина-щи, – бормочешь хрипло. ВонЩик смотрит задумчиво, потом встаёт и наливает ещё один стакан воды – для тебя. Ты благодаришь сдавленно, буквально ненавидя себя. Это очень низко – просить помощи у него. Пытаешься успокоить себя тем, что он тебя практически заставил. Получается плохо. – Вам нужен какой-то конкретный человек? Определённая должность? – Мне нужен кто-нибудь… из Четвёртого Отдела. ВонЩик хмурится и долго молчит. – Вы понимаете, насколько опасным может быть то, что вы затеяли… что бы это ни было? Вам даже знать о существовании Четвёртого Отдела не следует. Ты хмуришься, вдруг вспоминая, как Чха Хагён без всякого труда выдал тебе не только название, но и направление деятельности своего отдела. А ведь это правда конфиденциальная информация. ВонЩик принимает твоё выражение лица за упрямое и сдаётся: – Хорошо, я дам вам координаты. Но, прошу вас, будьте осторожны, не совершайте необдуманных поступков. Ты испытываешь убийственную смесь благодарности и вины, когда он протягивает тебе визитку. Выходя из кабинета, думаешь вдруг, что ВонЩик удивился, почему ты не обратилась в ХонБину, но ни словом не обмолвился о том, что у тебя вообще-то есть работающий в Управлении муж. На визитке значится «N» и электронный адрес. Ты пишешь, что «от Рави» и нуждаешься в консультации кого-нибудь из Четвёртого Отдела. Кафе оказывается то самое, в которое ты не успела зайти за ХонБином. Остаётся надеяться, что Тэгун никогда не узнает, что ты всё-таки побывала здесь. Спустившись в подвальное помещение, натыкаешься на шкафоподобного охранника с невероятно узкими глазами, смутно угадывающимися на иссечённом шрамами лице. – К кому? – мрачно интересуется шкафоподобный, полностью перегораживая проход. Ты спохватываешься и достаёшь из кармана визитку Эна, после чего тебя молча пропускают. Эн обещал быть в красном шарфике (так и написал «шарфик»). Пожалуй, это очень хороший ориентир, поскольку среди всех невзрачно одетых посетителей парень в красном сразу привлекает внимание. – Ну здравствуй, Юн СоПхи, – хмыкает Хагён, разглядывая твоё очень удивлённое лицо. – Привет, – выдавливаешь смущённо и оглядываешься, смутно надеясь найти ещё кого-нибудь в красном шарфе. Безрезультатно, разумеется. – Садись, – приглашающе машет рукой. Официантка с удивительно незапоминающимся лицом приносит два капучино. – Я решил, что будет не хорошо терять время, когда ты придёшь, и заказал тебе кофе заранее, – поясняет Хагён. Ты отпиваешь жутко приторный напиток под цепким взглядом. – Так о чём ты хотела поговорить с сотрудником Четвёртого Отдела? С ним ты не хочешь говорить ни о чём. Но выбора у тебя нет. К тому же его рекомендовал Рави. А Рави ты доверяешь целиком и полностью. – Я хотела узнать… что вы… ваш Отдел делает с Тэгуном? Как получается, что он не испытывает эмоций? – О, – высказывается Хагён и с видимым удовольствием отпивает свой кофе. – А зачем? – Мне кажется… странным, что он лишён возможности чувствовать. – Странным, – повторяет Эн. – Допустим. Но, боюсь, я не могу тебе помочь. Сердце ухает вниз, разбиваясь о рёбра. Ты слишком сильно надеялась на эту встречу. Хагён замечает твоё отчаяние и поджимает губы. – Я не занимаюсь этим и не знаю, каким образом блокируются эмоции ведущего программиста, – говорит он. – Однако даже если бы знал… очень сомневаюсь, что технически возможно просто взять и выдать Тэгуну право чувствовать. Смотришь на Хагёна маловыразительным взглядом. Он втаптывает остатки твоей надежды в грязь. – Не пойми неправильно, я не хочу тебя обидеть или что-то вроде, но хочу, чтобы ты всё осознала и оставила эту бесперспективную и в высшей степени опасную затею, – он раздумчиво жуёт губы и продолжает: – Видишь ли, я не знаю подробностей, как это происходит, но знаю, что «это» делают с Тэгуном с самого его рождения. То есть на свет он появился нормальным, но с тех пор не было дня, когда бы ему позволяли чувствовать. – С рождения? Но почему именно Тэгун? – признаться, ты не задумывалась, как долго это может продолжаться. – Четвёртый Отдел отобрал целую партию младенцев, сканирование мозга которых подтвердило наличие способностей к математике и программированию, аналитический склад ума и бла-бла-бла. – Целую партию? Тэгун не один такой? – почти с ужасом выдыхаешь ты. – Один. В Корее – точно, – расплывается в улыбке Хагён. – А что стало с остальными? – почти шепчешь, потому что потенциальный ответ тебя пугает. А посерьёзневший Эн пугает ещё больше. – Бо́льшая часть умерла. – Они не выдержали… этого? Того, что с ними делали, чтобы они не испытывали эмоции? – Не совсем, – качает головой Хагён. – Они не выдержали из-за того, что не чувствовали. Понимаешь, все они были изначально ненормальными. Гениями математики. Гениальность – это ведь отклонение от нормы. Эксперименты над такими людьми всегда особо непредсказуемы… – Так что с ними стало? – не выдерживаешь задумчивого молчания. – Самоубийства. Они все покончили с собой. – Почему? – произносишь одними губами. Мысль, что Тэгун может тоже совершить самоубийство, внезапно пугает до онемения и дрожи в коленях. – Сложно сказать. Сама понимаешь, спросить мы не можем. Есть предположение, что им… просто было интересно. Или наоборот, им было скучно здесь. В общем, жизнь их не особо привлекала, а перспектива смерти не вызывала никакого трепета. И они просто умирали. Им это ничего не стоило, тогда как жизнь требует усилий, а у них не было стимулов эти усилия преодолевать. Потому что мы, люди, боремся за выживание ради чувств. Мы ушли от животных гораздо дальше, чем нам казалось. Нами всё меньше управляют инстинкты и всё больше чувства, – он вздыхает мечтательно и улыбается печально. Ты думаешь, что он – хороший артист. – Тогда почему Тэгун не стал умирать? – спрашиваешь напряжённо. – О, тут-то самое интересное, – поднимает указательный палец и, полное впечатление, играет в мудрого учителя: – Дифференцированный подход. В нашем Отделе далеко не дураки работают. Исследователи догадывались, что эксперимент может обернуться совершенно непредсказуемо, и с самого начала установили для разных младенцев разные нормы воздействия. То есть, грубо говоря, кого-то лишили эмоций полностью, кому-то оставили почти половину. – Он говорил, что чувствует… иногда, – вспоминаешь тихо. – Верно, – кивает Хагён. – Все, кто не испытывал эмоций совсем или испытывал меньше, чем Тэгун, совершили самоубийство. Норма Тэгуна-щи стала той самой оптимальной. Он почти не подвержен чувствам и идеально справляется со своими обязанностями. – А что стало с остальными? Которым было позволено чувствовать больше? – ты, честно сказать, боишься услышать ответ. – О, с ними всё в порядке, – успокаивающе машет ладошкой Эн. – Несколько человек отправилось заграницу. Такие эксперименты проводились лишь в Корее, так что там их приняли с великой радостью. Остальные были слишком эмоциональны, поэтому на них решено было больше не тратить время и деньги. На них перестали производить воздействие, так что теперь они совсем как обычные люди. Ну, или почти: всё в мире относительно, – Хагён изображает озорную улыбку и подмигивает: – Ты даже знаешь одного такого. – Знаю? – Твой друг Ли ХонБин был одним из кандидатов. Но его доза воздействия была совсем смехотворной, так что он и тогда вёл себя почти как сейчас, – Хагён закатывает глаза. Ты почему-то в шоке от известия, что ХонБин тоже участвовал во всём этом. А ещё он-то прекрасно знает, в чём заключается «воздействие» и кто его производит. И о том, как снимается блокировка эмоций, он тоже знает очень хорошо. Вот только спросить его ты не можешь. Возможно, в будущем, если совсем отчаешься. – А теперь главное, – прерывает твои размышления Эн, и ты встречаешься с его острым, серьёзным взглядом. – Оставь это. Не лезь в дела Программы, Управления, Четвёртого Отдела. Не вмешивайся. Тэгун – ключевое звено. Так вышло, что замены ему сейчас нет и в ближайшее время не предвидится. Выращивается новая партия программистов, но до возможности их применения ещё далеко. Тебя коробит от того, как он говорит о живых людях, но ты молча слушаешь, понимая, что он максимально серьёзен. – Если случится невероятное, тебя не поймают и не ликвидируют, если ты сможешь снять блок и Тэгун начнёт испытывать эмоции… Всё рухнет. Бам! – он хлопает ладонями по столу, и ты вздрагиваешь. – Тщательно выстроенная система начнёт рушиться, как карточный домик. Я знаю, ты не считаешь Программу благом, у тебя это на лице вооот такими буквами написано. Но если бы ты посмотрела статистику по преступности до и после введения Программы, ты бы наверняка изменила своё мнение. – По преступности? – растерянно прерываешь его откровения. При чём тут преступность? – Именно, – ничуть не смущается Хагён. – По-твоему, откуда взяться преступникам, если они счастливы в браке? Им не нужно совершать преступления, им и так хорошо. И это, Юн СоПхи, только один из поразительных эффектов Программы. Программа позволила выровнять демографическую ситуацию, практически свести на нет войны. Благодаря Программе, уже выросло поколение особенных людей – таких как Тэгун. Наука идёт вперёд семимильными шагами. И много чего ещё, чего мы не добились бы без Программы. Ты смотришь, как он восторженно размахивает руками, не зная, верить или нет, что он сам согласен с тем, что говорит. Но это и не важно. Зато ты поняла. Кто сказал, что цель Программы – сделать счастливыми мужчин? Ты сама так решила, потому что в большинстве своём они были вполне довольны подобранными партнёрами. Но правда в том, что Программе плевать не только на женщин, но и на мужчин. Просто именно мужчины чаще всего совершают преступления, воюют, двигают науку. И поэтому им уделяется больше внимания. Однако совсем не обязательно, что для достижения целей Программы человека нужно сделать счастливым. Иногда на него нужно, например, повесить какие-то обязательства. Или заставить переселиться. Для «выравнивания демографической ситуации», ага. Евгеника опять же. Вот твоего мужа просто… «вывели». Селекция. И самое ужасное в этом то, что ты больше не можешь дать однозначный ответ: Программа – это хорошо или плохо? Обществу от неё хорошо. Но каждому отдельно взятому человеку? И имеет ли какую-либо ценность благо общества, если бо́льшая часть составляющих его только страдает? Полученные от Эна данные буквально распирают тебя и рвутся наружу тысячей вопросов. Ты знаешь, что Тэгун может ответить на все или почти на все. Но ты знаешь, что он не станет отвечать – и молчишь. А ещё ты думаешь, что если бы Тэгун чувствовал, возможно, он бы смог найти решение, смог вынести однозначный вердикт: Программа – это хорошо или плохо? Сейчас он может делать выводы, только исходя из заложенного в него убеждения, что благо общества приоритетнее. Но будет ли он думать так же, если сам станет не сторонним наблюдателем, а действительно частью подчинённого Программе человечества? Забавно. Он вроде как сам раб Программы больше кого бы то ни было, но в то же время свободен от неё. Ему ведь по большому счёту всё равно, женат он или нет. Его это не слишком трогает. Однако все эти мысли имеют всё тот же вывод: нужно вернуть Тэгуну чувства. В конце концов, если он решит, что Программа – благо, он может просто снова вернуться к бесчувствию. Но уже сознательно, и это всё полностью изменит. Это будет его выбор. И ты обещаешь себе, что как бы ни было больно, не сделаешь ничего, чтобы остановить мужа. Но сначала этот выбор должен появиться. Нужно найти способ обойти блокировку эмоций.