Пограничный пес Алый

Володька был волосатый. У меня волосы на груди росли светлые, чахлые, жидкие, как выгоревшая на солнце трава. А у него черным бурьяном поросла и грудь, и живот, и подмышками торчали длинные пуки, и в паху. В паху, пожалуй, даже сильнее всего. Я-то светлый, у меня везде три волокна, топорщилось что-то на яичках и топорщилось. А у Володьки там настоящие заросли были, из ядреных таких, иссиня-черных, жестких как проволока волос, которых у меня всегда потом был полон рот. Он отсосал мне всего один раз, в тот самый, первый. В поезде. Мы ехали домой, разбитые, полубольные, полуздоровые, не чуявшие под собой земли и только хотевшие оказаться как можно дальше от этих сраных гор с их сраными баранами, орлами и чехами, скалившимися из каждой пещеры и из каждого ущелья. Нам повезло, мы оказались вдвоем в одном купе. Даже не в плацкарте, в купе! Поезд был переполнен. А тут — мы: грудь в орденах, страшные глаза, голубые береты. Нас пустили... Володька, похоже, сразу догадался насчет меня. У него был очень точный глаз на это дело. Редко ошибался. Кажется, сначала мы пили. Потом пели. Потом он обнимал меня, целовал в макушку, называл Юрком, братишкой. У него были сильные, ласковые руки. А у меня так давно никого не было, и он был такой красивый — он всегда был красивый, но тогда, чернявый, разноглазый, с изящными пальцами и узкими бедрами, он был просто картинка. Потом... Потом я поцеловал его? Или он — меня? Наверное, все-таки я его. Володька любил все подвести к тому, чтобы ты сам наломал дров, да именно там, где ему нужно. Я сразу же сунул ему руку в тельник, мне хотелось трогать его грудь, хватать за спину, целовать в шею, сосать, причмокивая, кадык. А он сразу полез ко мне в штаны и схватил за член. Володька не хотел любви, он хотел получить свое. Он стащил с меня штаны наполовину, пристроился между ног и впился в меня ртом. Я помню только как одной рукой держался за дверь — сломанный замок то и дело дребезжал, норовил открыться — а другой за его голову, и дышал ртом — вдох выдох, — как когда меня резали без наркоза, только чтобы не закричать. Когда он встал — медленно, тяжело, пошатываясь, — то поцеловал меня в губы. У него был полный рот моей спермы и мы выпили ее напополам. Теперь я понимаю, что Володька просто хотел, чтобы я выпил собственную сперму. Он любил такие вещи. Любил играть с моей головой. Потом он взял меня на койке, лицом в матрас, придавив рукой затылок. Матрас пах затхлой сыростью, мне было тяжело дышать. Дверь все еще дребезжала, Володька знал, но он был отчаянный. Мне всегда казалось, что ему нечего терять, даже когда на карту было поставлено все. Я глухо стонал, но слишком тихо, чтобы меня можно было услышать, вертел головой, пытаясь ухватить побольше воздуха. В ноздри из дыры в матрасе лезла вата, я чихал и давился, а Володька держал меня, не давал мне встать, и его член толкался в меня все сильнее и сильнее. — Ты будешь моим псом, — говорил он, наклонившись к моему уху. Толчки стали шире и размашистей; я торопливо подмахивал, стараясь не отставать. — Моим псом, слышишь, Юрка? Если будешь хорошо служить, нам обоим будет хорошо. Если плохо — тебе будет плохо. — Ох, Юрка, — он елозил по мне животом, я отчаянно сжимал задницу, пытаясь удержать его в себе. — Ты же хороший пес. Ты умеешь быть хорошим псом. Будь моим псом, Юрка, — он смачно ударил меня по заднице, раз, еще раз, сильнее, звонче, — будь моим псом, Юрка, — захрипел он, трясясь и кончая. Когда он кончил, у меня встал. Володька наконец-то меня отпустил и я, задыхаясь, поднялся на локтях. Я полез было к нему, чуть не скуля, как собака, но он хотел спать и отшил меня, улегшись под одеяло; а я сунул внутрь руку и, оглаживая по тугим, вытянутым, как фасолинки, ягодицам, надрачивал вовсю. Даже рядом с ним я мечтал о нем. О чем мечтал Володька рядом со мной? О власти. О смерти. О крови и о деньгах.