Пограничный пес Алый

Володька целовал меня, обхватив обеими руками, как невесту. Я едва успел закрыть дверь и наощупь повернуть ключ до щелчка. — Боишься? — шепнул он. Он сунул мне руку под майку и начал лихорадочно там шарить. Я помотал головой, расстегивая ремень, и вышел из упавших штанов прямо на диван. Володька влез на меня верхом и стал мять задницу. Но он был ленивый и очень скоро лег, спустив ноги на пол и предоставив мне позаботиться об остальном. Член у него был небольшой и вкусный, но когда я начал обрабатывать его ртом, удачно схватив под основание, Володька, заколотив кулаками по постели, рявкнув: «Отвали!» Он пнул меня коленкой и я неохотно выпустил член изо рта. Володька тем временем уже перевернулся на спину, подставляя мне зад. Он никогда не спрашивал, чего я хочу. Если бы он спросил, я бы не знал, что ответить. Я хотел его. Хотел все, что он хотел, чтобы я с ним делал. Но чего хотел — я? Да разве вообще был этот — я, который бы чего-то хотел? Я думал сначала войти на полшишечки, но Володька жадно насадился на меня целиком. Он торопился, но было в его спешке что-то нарочитое, неестественное. — Тише, тише, — я схватил его за бока, но зашедшийся было лицом в простыни Володька рявкнул спокойным, злым, совершенно командирским голосом: — Юрка, завали хлебало и давай уже. Делом займись, — он оборвался на полуслове и застонал, когда я ткнулся в него бедрами. Насухую шло как по наждачке, у меня аж слезы на глаза навернулись. Но как-то все-таки шло. Если бы он только разрешил, я бы сделал ему хорошо. Но он не хотел хорошо. Он хотел сильно и больно. А я никогда ему не перечил. Я бился об Володьку как плеть. Сначала мне приходилось себя принуждать — я никогда не хотел причинять ему боль, но он так ловко и сладко, совершенно по-женски подмахивал, что в какой-то момент я заколотился об него в охотку, сопя и отфыркиваясь, пока он не закричал. Я зажал ему рот рукой — реакция у меня быстрее, чем мозги — и дал провыться в ладонь. Опомнившись, я спускал медленно, с каждым толчком целуя его во взмокший затылок, в поднятые плечи. Но Володька все еще дрожал. Его колотила крупная, как град, дрожь, и, когда я уложил его на постель, глаза у него были белые и мутные. — Володька, Володька, — бормотал я, нащупывая на его шее редкий пульс. Это могло быть от чего угодно: от гашиша, от стакана водки на больной желудок, от того, что мы оба с ним «психические», недолеченные, или ото всего сразу. — Володька, ебана, ну очнись. Макаров перекатил голову по матрасу и уставился на меня расфокусированным взглядом. Он засмеялся, и от смеха на губах у него захлюпали пузыри: — С-сыкло, — заикаясь, выговорил он. — Ну и с-сыкло ты, Юрок. Я в п-порядке, — Володька слабо шлепнул меня по лицу, прижал ладонь к щеке и засунул большой палец мне в рот. Он выдернул палец с хлопком и оттолкнул меня, с трудом поднимаясь с кровати. Сзади у него по ногам стекала моя сперма, спереди — его собственная. Дом Захаева строили еще во времена грузинской АССР. Стены и пол в нем были такие толстенные, что из рпг не прошибешь. Рядовые бойцы спали на первом этаже и ничего не слышали. А то, что мы с Володькой время от времени запирались в комнате и так было понятно. Во-первых командирам надо обсудить планы, а во-вторых все и так знали, что мы с ним как братья: вместе пьем, вместе отдыхаем, вместе деремся (отряд Трубачева сражается, е-мое). Не знали только, что вместе еще и лежим в постели. Я то засыпал, то просыпался, усталый после дневных скачек. Володька не спал. Он лежал, сложив руки на груди, и серьезно глядел в потолок, как будто бы видел там что-то важное. А я ворочался и храпел; знаю, что храпел. Володькино лицо в лунном свете казалось совсем чужим. Странным каким-то, и мертвым. Я понимал, что с ним что-то происходит, нюхом чуял, только не знал что. Он то трахался так, как будто бы хотел, чтобы я его порвал, то крыл меня хуями, то ласково обнимал, целовал в щеки и клялся, что когда Захаев закончит начатое, мы точно заживем. Что с ним было не так? Ненадолго засыпая и тут же просыпаясь, я всякий раз видел его бессонное лицо и, наконец, прямо спросил: — Чего не спишь? — Не могу, — сухо ответил Володька, почесывая грудь. — Ни есть не могу, не спать. Только пить и думать. — Почему? — я повернулся на бок, стараясь не потревожить не до конца зажившую руку. Татуировка была совсем новая и все еще саднила. — Потому что не лезет, — Володька бегло, холодно улыбнулся, — и не спится. Сам-то ты как думаешь, идиот? Если бы я мог спать и есть, я бы спал. — Бросай жрать гашиш. И курить тоже бросай, — сказал я. — Он что-то делает с твоей головой. А головы у нас у обоих не в порядке. Что у тебя, что у меня. — Да брось. Гашиш — это же травки. Почти гомеопатия, — отмахнулся Володька. Непонятно было, издевается он или просто не слушает, что я говорю. — Дались тебе эти головы. Ну попали под обстрел и попали. Ну контузило и контузило. Тоже мне, большое дело. Все умерли, я остался. Какой урок я из этого вынес? Все умрут, — Володька по-волчьи оскалился в лунном свете, — а я останусь. Вот ты, Юрок, тоже умрешь, — он положил мне руку на грудь и любовно огладил от серединки до подмышки. — А я останусь. — Не умру, — возразил я из какого-то странного упрямства, забыв, что никогда с ним не спорю. — Я живучий. — Умрешь, — Володька взял мое лицо в ладони. — Все умрут. Потому что хотят жить. А я не хочу жить. Я уже умер. Поэтому я буду жить вечно. Вечно, понял? — он поцеловал меня сомкнутыми губами, причмокнув, и сказал: — Ну, что смотришь? Смейся, смешно же. Я так шучу. — Странные у тебя шутки, — поворчал я. — Какие есть, — Володька похлопал меня по щеке и отвернулся к стенке, утягивая за собой большую часть одеяла.