Мое побережье

Странно это было или естественно и закономерно, но то, что произошло на Рождество, осталось таким же из ряда вон выходящим событием, как вечер в доме у моря. Когда пелена эмоций спала с глаз, а до рассудка достучался здравый смысл, напомнивший обо всей безнравственности, успевшей отравить нашу дружбу, общение с Тони вновь сошло на нет. Впрочем, кажется, ни его, ни, к великому удивлению, меня это глубоко не задело — похоже, подобный поворот событий был ожидаем. Может, нам необходим своеобразный «перерыв»? Подумать. Тщательно обмозговать умопомешательство, окутавшее минувшие дни, дать оценку всему… случившемуся. Как бы ни хотелось, из памяти слов не выкинешь. Да, мне тоже было чуточку стыдно за то, что я ему наговорила тогда, в школе. Но я все еще считала, что была справедлива. Взаимоотношения — не безделушки в гараже Старка, которые можно починить или собрать заново. Нет, мы не игнорировали друг друга: обедам в столовой не пришел конец, я не бежала в противоположную часть школы, замечая его в обществе Хэппи. Мы могли перекинуться парой слов из серии «передай, пожалуйста…» или озвучить касающийся учебы вопрос. Только обращались, не глядя в глаза. А если вдруг и встречались взглядами, то быстро разрывали контакт. Ладно, я разрывала. Не потому, что совестно — все просто изменилось. Однажды у него был урок информатики, а у меня — литературы, но мы столкнулись у туалета в одно время. Первой реакцией тела был ступор, однако мне удалось сдержаться и не затормозить посреди прохода, подобно пеньку с глазами. Шли друг другу навстречу. Сердце колотилось, как ненормальное, но в тот момент всяческая «важность» физиологических неудобств оттеснилась на второй план — я только задерживала дыхание, чтобы не пыхтеть, как паровоз, и старалась не топать, как слон. Не смотреть на него — держать голову прямо, как обычно. Не выдержала — проходя мимо, вперила взор в пол. Мы миновали друг друга, не сказав ни слова. Словно чужие. Весь оставшийся день мы не пересекались. А сутки за сутками почему-то летели слишком быстро. И слишком глупо. Утро: встать с третьего звона будильника, наполнить миску рыжего проглота новой порцией корма, есть изо дня в день одни и те же хлопья и пить один и тот же чай. День: минуты, которые я считала, косясь на белый ремешок наручных часиков, сидя за партой с что-то рисующим в тетради Хэппи, шумиха с экзаменами, становящимися все ближе и ближе, а вы по-прежнему лоботрясы и разгильдяи. Вечер: запереться в комнате, зарыться с носом в одеяле и время от времени листать страницы учебников, занимающих своими габаритами добрую часть кровати — такими бы, право слово, убивать. Сон. Утро. Все. Новое расписание выжимало достаточно соков, чтобы, оказавшись дома, не думать ни о чем, кроме долгожданного сна. Разбавлял мою рутину Хэппи — он был единственным, кто не чурался мне позвонить первым и поболтать ни о чем, пригласить к себе на испеченный миссис Хоган пирог, тщетно попытаться научить играть в приставку или позвать гулять: в пиццерию, кино, просто так — пройтись по парку. На рождественских каникулах он дважды вытягивал меня из цепких лап внутреннего мирка, в который я с каждым днем погружалась все глубже. Мы ели различные вредности быстрого приготовления в излюбленном кафе, и я почти выглядела жизнерадостной. Вот так сидишь, улыбаешься. А глаза все равно грустные. В другие дни он заглядывал в гости. Согласился посмотреть «Искупление» и «Игру в имитацию», а после мы пытались разгадывать кроссворды Алана Тьюринга на сайте. Но каким бы учтивым не был Хэппи, замечавший, что мы с Тони перестали видеться, только ничего не говорящий по злополучному поводу, заполнить эту пустоту он не мог. После недели нашего «молчания» я начала считать «потерянные дни». Не вылезала с «Фейсбука», словно бы ожидала сообщений, которые он и раньше-то мне здесь редко писал. Потом вспомнила его слова о фотографиях, вывешенных на стенде с рождественского бала. Отыскав контакт парня, Фреда, который весь вечер носился по залу с камерой, попросила его прислать снимки: он фотографировал нас с Роджерсом, поймав в толпе и заставив улыбнуться в объектив. А затем поддалась минутной слабости и загрузила фото на страницу. Все равно Стив не был тут зарегистрирован — ворчать не станет. Да и фотография вышла достаточно милой. Первый комментарий: «Наконец-то» был от Хэппи. Который, как оказалось позже, был многими воспринят в несколько ином контексте. Я не обращала внимания на косые взгляды за спиной. Лишними несожженные нервные клетки не окажутся. В отличие от пресловутого Хогана — он-то мне однажды и шепнул, дескать, только ленивый не пропустил через себя сплетню о наших «отношениях». Я в ответ прыснула: мы с Роджерсом, опять? Серьезно? Мне думалось, эта шутка потеряла актуальность еще пару месяцев назад. Однако Хэппи стушевался и честно признался, что и сам начал об этом подумывать. Впрочем, заявление, что подобное может произойти лишь в параллельной вселенной, его убедило в достаточной мере. Куда больше волновала вторая неделя с «событий переломных дней» — мы с Тони перестали разговаривать. Даже не виделись толком, помимо совместных занятий. Я была уверена в том, что он и не замечает этого молчания. Меня же оно душило: не давало нормально мыслить, находясь у себя в спальне или проходя в классе мимо, чувствуя запах его геля для душа и задерживая дыхание, насколько это было возможно. Но потом все равно приходилось делать вдох, и Старк оказывался внутри, глубоко в легких, разносясь по сосудам и перекрывая доступ кислорода к сердечной мышце. Я была на нервах: примечая в коридоре знакомую спину, прожигала ее взглядами с таким упорством, что впору удивиться, как он еще не воспламенился. Глупый, глупый максимализм и глупая я. Хэппи, видя мое настроение, прекратил о нем говорить — так я обнаружила себя отрезанной от последнего источника информации о его жизни. Лишь однажды Хоган вынужденно обмолвился в ответ на мое раздраженное: «Почему бы тебе не сходить в кино с ним?», что тот последнее время практически не вылезает из гаража, занимаясь делами, одному ему известными, и почти ни с кем не разговаривает. Кажется, крайний раз он выходил на контакт с Брюсом пятью днями раннее. …мы сидели в столовой вдвоем. — Слушай, — голос вклинился в сознание, когда я успела решить, что обсуждению незыблемой персоны «сэра Энтони» пришел конец, и успела углубиться в собственные мысли. — Из-за чего ты так злишься на Тони? — Из-за того, что это — Тони. — Я серьезно, вообще-то. — Я тоже, — я подняла на него многозначительный взгляд. — Нет, в этот раз все по-другому. Вы никогда так долго не… не разговаривали. Я раздраженно фыркнула, отвернулась и уставилась в сторону столпившейся в очереди за обедом цепочки людей. — Извини, я не такой умный, как вы, чтобы бросаться мудреными словечками, — он пытался заглянуть мне в лицо. — В чем дело, ну? Я никому не расскажу, честно. — Так же, как и про Киллиана? — не удержалась — настроение было ни к черту, и, ко всему прочему, я страшно не выспалась. — Эй, — всегда искренний Хэппи выглядел задетым. Я почувствовала укол совести. — Да, я облажался, но мы уже сто раз это обсуждали, и это было давно. А меня волнует твое настроение сейчас. — Любопытно, с каких пор, — не хотела раздражаться и грубить ему — так получалось само. — Вообще-то, всегда. И Тони — тоже. Опасаясь вылить очередную порцию недовольства на ни в чем, действительно, не виноватого Хогана, я прикусила язык. — А еще мы остаемся твоими друзьями, хоть вы и в ссоре. Я ничего не ответила, продолжая кружить трубочкой лед в стакане, не глядя по сторонам. Хэппи не злил меня. Я злилась сама на себя и на воспоминания — апофеоз упаднического духа, птицами мечущиеся в сознании и долбящие своими эфемерными клювами в кору головного мозга, стремясь, кажется, раздробить череп изнутри. Хуже, пожалуй, были только непрошенные образы — призраки прошлого, идущие вразрез с моим воспитанием настолько, что становилось стыдно, совестно и тошно от собственной головы; жаль, не оторвешь. На то, что забывала, какой он — Энтони Эдвард Старк. — Он смотрит на тебя, когда ты не видишь, — после продолжительной паузы выдал Хэппи и скрипнул стулом, подхватывая поднос и всем видом показывая, что унесет пояснения в могилу, но сохранит «многозначительную интригу» в тайне. Впрочем, какая там интрига — Старк страдал привычкой откровенно пялиться на всех. Больше мы к данной теме не возвращались. Злость смешалась с гнетущей тоской. В конечном итоге, было уже сложно определить, какая из эмоций преобладала. Злость за его… слабость? За то, что он не был таким, каким надо мне? Мне нужен был решительный Тони, который полез в Хэллоуин на кладбище, не думая о том, что и кто о нем может сказать. А не тот Тони, который страшился самого себя. Если предположить, что, в действительности, ему было, над чем рефлексировать. В вопросе… нас. Я не понимала, какими словестными формами можно выразить собственное состояние, но я была полна чего-то неопределенного: будто накатывало все сразу — и совершенно пусто одновременно. Из-за него. Из-за своего поведения. «Неблагодарная эгоистка». К концу третьей недели я заснула со справочником по физике и пальцем, зажатым между страницами о квантовых постулатах Бора. Он пылился у меня на полке года два, не меньше, пока взгляд однажды случайно не упал на цветные изображения атомов на корешке, сильно выделяющиеся на общем фоне строгих переплетов классической литературы. Я прочитала первую главу о механическом движении и, вдруг поймав себя на мысли, что воспринимаю напечатанное достаточно адекватно и даже относительно понимаю, о чем идет речь, спустилась вниз за большой кружкой чая, думая о том, что нашла себе новое занятие на вечер. И тем внимательнее после я вчитывалась в каждую страницу. Мне до чертиков не хватало друга. Того самого идиота, который бы выдумал какую-нибудь дурацкую псевдодокументалистическую страшилку про черные дыры, впутывая в повествование хитростные термины. И неладного «длинноволосого рока», от которого дрожали стекла в машине. А еще появились давящие грозовые тучи мыслей. Тех самых, что были хуже дотошного самоанализа — мыслей-попыток вытянуть из самых неизведанных глубин подсознания объяснение каждому его поступку. Ужасные и слишком тяжелые, готовые разразиться бурей над головой. Я так раздражалась, когда кто-то начинал осуждать Старка, ничего не зная о жизни человека за маской раздолбая, но на деле, кажется, оказалась ничем не лучше остальных. Он всегда был сложным мальчишкой. Со своими тараканами в голове. Он не сволочь. С ним просто… не все в порядке. Так многозначительно говорил Джарвис, который, кажется, был единственным, кто не наплевал на этого ребенка в коротком комбинезоне посреди песочницы окончательно. Тони никогда не имел близких отношений с кем-либо в детстве — имею в виду, из родственников. У него нет ни сестер, ни братьев, и едва ли уместно говорить о львиной доле внимания к растущему чаду со стороны родителей — нет, я отнюдь не хочу крестить Говарда и Марию виновными во всех вселенских грехах, и плохими, невнимательными отцом и матерью их называть нельзя, но я не исключаю того эффекта, который могла оказать увлеченность в большей степени светской стороной жизни, нежели бытовой, миссис Старк, и гениальность мистера Старка, явившаяся палкой о двух концах, на его социализацию. Череда бессмысленных тусовок, ярко выраженная склонность к алкоголизму, одноразовые связи с девушками, к которым он и близко не питал никоего подобия эмоциональной привязанности, и, его любимое: дни да ночи в домашней лаборатории на пару с железной развалиной, в перспективе — примитивным роботом, с коим он носился, точно с живым существом, утверждая, что однажды непременно доведет начатое до ума, и «Дубина оживет», тем самым неуклюже демонстрируя свою нерастраченную любовь — единственную, к вещам. Каким же «нормальным» сформируется парень в подобной среде, если ему элементарно сложно понять, как общаться с людьми на более теплом, задушевном, интимном уровне — настоящими, из плоти и крови, а не работающими на батарейках? Как может понять человек, что такое «дружба», если его представления о мире с самого детства были искореженными? Он прекрасно осознает, когда ведет себя не так, и, господи, если бы кто-нибудь знал, как он честно пытается работать над собой, ломая укоренившиеся клише, так же, как знали мы с Роуди. Если бы кто-нибудь осознавал всю ценность этих усилий. Я помню, как нашему трио было тяжело на порах лет пятнадцати — в эти годы ему рвало крышу особенно сильно. Они с Хэппи даже прекратили контактировать: Хоган говорил, что «просто не может больше это терпеть». Я пыталась их помирить, однако бестолку. Лишь время расставило все по местам. И только Тони, кажется, до сих пор с трудом вспоминает те дни, возможно, так до конца и не оправившись от осознания реальной шаткости отношений и мира вокруг — демонстрировать слабости не в его стиле, но факт, что он стал более замкнутым, бросался в глаза тем, кто видел его каждый день. Я не психолог, но да, у Тони есть некоторые проблемы с взаимодействием с окружающими. А еще печальней становилось от того, что я сама, бывало, так зацикливалась на собственных обидах и уязвленности, что примыкала к лагерю «мнения большинства». На осознание этого ушло, к сожалению, слишком много дней. Февраль вступал в свои права. Я поворочалась на кровати и перевернулась на другой бок, подтянув к груди колени и прижав справочник по физике поближе. Шел двадцать восьмой день нашего «молчания». Или двадцать девятый — я прекратила считать сутки на семнадцатом. Интересно, как долго можно врать самой себе о всяких мелочах, связанных с определенным человеком? Регулярно саму себя убеждать, что это — отлично, что все, бывшее между нами, постепенно тлеет, подобно уголькам в костре на том пляже, где меня «поймал» на берегу Киллиан. В горло толкнулся колючий ком, который никак не удалось проглотить. Я плотно зажмурилась, пытаясь не замечать фотографию на книжной полке и не думать о том, какой процент моей вины был в том, что все так вышло. Не думаю, что в жизни уместно четко дифференцировать людей на праведных и грешных. Взаимное непонимание — самый страшный камень преткновения, на который только могут наткнуться те, кто по-настоящему дорожит друг другом.

***

Показавшееся было солнце не радовало. Предпоследние парты оказались занятыми. Мне пришлось занять первую, на первом ряду, и для верности заткнуть уши наушниками — если и быть раком-отшельником, то по полной программе. Забавно разнятся представления о подростковых годах, впитываемые нами из многочисленных фильмов, и реальность: мы ждем, что вокруг нас всегда будет кружиться толпа друзей, с которыми никогда не заскучаешь, воображаем себе тайные побеги из дома под покровом ночи, первый поцелуй с крутым парнем из футбольной команды, поездки за город, вечеринки, беззаботность и шуточки, понимаемые только самыми близкими. На деле все оказывается куда прозаичней: изоляция от общества в минуты грусти, бесконечная меланхолия, попытки сбежать от реальности в собственный мир грез, отсутствие мотивации к учебе, упадок сил, ранние подъемы, заключение в городе, от которого тошнит, держание затапливающих с головой эмоций внутри и уткнутые в телефон носы, ибо все, что нам остается — зависать в интернете в ожидании наступления лучших годов жизни. Которые почему-то упрямо не дают знать о своем приближении. Ей-богу, я бы не заметила появления Роджерса, если бы он не тронул меня за плечо: — Привет. Не сильно отвлекаю? — А, нет, нет, — постаралась вытащить наушники быстро, но в итоге запуталась пальцами в проводах. Как обычно. — Извини, все нормально, я не занята. Только сейчас я увидела в его руках большую желтую папку, из которой торчали слегка потрепанные уголки листов. Роджерс мерно постукивал по ней пальцами. — Хотел спросить, ты по истории будешь доклад писать? Вопрос застал врасплох, и в мою голову не сразу пришло осознание предмета, поднятого им на прения. Честно говоря, я думала об этом — кто знает, как сложится триместр; лучше, если возможности позволяют, подстраховаться с дополнительной хорошей оценкой, но моя лень грозила достичь тех размахов, при которых руки до самостоятельной работы, как правило, доходят редко. — М-м-м, — двадцатый век всегда увлекал мой ум и сердце. Я рассматривала перспективу выбрать что-то, вроде становления хиппи-культуры или обзора величайших рок-групп второй половины столетия, но всерьез задуматься об этом не успела, — да, возможно, а что? Уголки желтой папки стукнулись о мою парту. — Просто ты единственный человек из всех моих знакомых, кто, насколько я знаю, увлекается этим. Остальные, кого не спрошу, говорят: времени жалко, не интересно, — он рассеянно пожал плечами. — Вот и подумал, может, ты захочешь поработать с кем-то, — замялся, словно бы чуть смутившись, — в паре? — Здорово! — видимо, искреннего энтузиазма в ответственной реплике Стив не ожидал, а то и вовсе принял сказанное за сарказм — лицо его выражало оторопь и сомнение. — Тебе какие темы нравятся? — постаралась увлечь его актуальными вопросами. — Ну, недавно… я присяду? — он кивнул в сторону стула. — Конечно, я все равно одна сижу. Увесистая папка разместилась на середине стола, а от оказавшегося в непосредственной близости Роджерса пахнуло приятным, свежим ароматом. Не сравнить с тем, от которого буквально выносит мозги. — Недавно я читал «В дороге» Керуака, — он достал несколько листов, испещренных мелким шрифтом, похожих на статью, — и подумал написать что-нибудь о битниках… — Пятидесятые? — далеко ушел. Я не удержалась: — Ты предал свои любимые свингующие двадцатые? — Эй, — он постарался состроить хмурую мину, но вдруг рассмеялся и едва не подавился сосательной конфетой, — я попросил бы. Я забрала у него листы, чудом сдержав порыв похлопать по спине — он все же не Хэппи, рядом с которым можно быть «своим парнем», сидя с раздвинутыми ногами или слизывая с руки соус от пиццы, тем самым теряя лицо леди. Эпиграф венчала цитата Амири Барака: «Так называемое поколение битников представляла группка людей разных национальностей, которые пришли к выводу, что современное общество — отстой». Отлично. Значит, займемся этим в симбиозе: он начнет с битников, а я логически перейду к хиппи. — Где ты нашел эти статьи? Удивительный человек: ему хватило одного взгляда, чтобы я поняла, насколько очевидным и глупым оказался вопрос. — В библиотеке, конечно. «Папа, это — Стив, мы будем наверху», — я не думала о том, как звучат мои слова, хватая Роджерса за рукав, едва он успел снять куртку, и таща наверх. Опрометчиво, разумеется, но все то время по пути к дому, трясясь в школьном автобусе, мы с ним так нешуточно увлеклись обсуждением грядущей работы, что успели несерьезно, но горячо поспорить, и ныне я спешила зайти в интернет и убедиться в собственной правоте. К сожалению, взяла ничья — мы оба ошиблись в обозначении исторического деятеля, кому принадлежала ставшая камнем преткновения цитата. Роджерс выглядел откровенно сметенным. По сторонам не зарился, но осматривался медленно и внимательно. Прохаживался вдоль книжных полок, скрестив руки на груди, из-за чего казался еще шире, чем обычно, изредка чуть склонял голову, очевидно, вглядываясь в названия. — «Гедель, Эшер, Бах» — первые его слова после затянувшегося неловкого молчания. — Читаешь о математике? — Читаю «Космополитан», это — маскировка, — я бегло прибирала лежащие не на своих местах вещи, стремясь создать иллюзию порядка, пока он был отвлечен. — Ты загадочный человек, Пеппер Поттс, — не успела поймать его улыбку — Стивен отвернулся, возвращаясь к созерцанию полок. Лишь когда включала ноутбук, мысленно подбирая слова и переваривая в голове никому не нужную цепочку потенциальных грядущих событий, он снова заговорил: — А Старк не такой уж и плохой, как о нем говорят. Оборачиваясь, я увидела Стива, обращавшегося к стоящей в рамке фотографии. — Он хороший, — пожала плечами, забывая, что он моих движений видеть не может. — Нужно просто узнать его получше. Испытующий вопросительный взгляд я предпочла проигнорировать. Работа с Роджерсом, оказавшимся по натуре еще большим занудой, чем я, и, к тому же, жутким «ботаником» во всех его типичных проявлениях: с гладко причесанными волосами да в клетчатой рубашке, застегнутой без одной пуговицы под горло, отвлекала, пусть и ненадолго. Он, как выяснилось, был совершенно не приспособлен к библиотечной системе в режиме онлайн — мне же, в свою очередь, не составляло труда продемонстрировать, что это не только удобно, но и достаточно просто, а также способствует экономии значительной доли времени. Мы порядка двух часов просидели на сайтах Канзасского университета, где было сосредоточено множество разнообразных документов, начиная от песни про Мэрилин Монро и заканчивая событиями времен Вьетнамской войны, и залезли в раздел «культуры и искусства» «Истории США на рубеже XX-XXI веков», где в качестве релаксационной разгрузки мозга листали статьи о Джеймсе Кэмероне, «Южном парке», музыкальной революции 90-х годов да просматривали видео-ролики под легендарным заголовком «Nirvana». Погода за окном портилась.

***

— О, привет, Пеппер. Хорошее настроение? Я грохнула о лавку в раздевалке тяжелой сумкой с учебниками и бросила рядом мешок с физкультурной формой, прилагая все усилия, чтобы не бросить на Аманду Грейсмит уничтожающий взгляд. В конце концов, она была одной из немногих, кто был доброжелателен со всеми знакомыми ей мальчиками и девочками на потоке, и явно не имела цели задеть легкой иронией. Хорошее настроение. Ну, разумеется. Каким оно еще будет, когда ты надеваешь пуховик, а на улице внезапно идет дождь? — Наверное, — потянула за торчащий рукав широкую белую футболку на пару добрых размеров больше носимого мною, домашнюю, — все нормальные оказались в стирке, а собраться к занятиям я решила не ранее, чем утром, перед самым выходом из дома. На груди был изображен большой дельфин. У Хэппи была такая же, только черная — мы покупали их прошлым летом, в каникулярный период, когда в аквапарке устраивалось грандиозное представление, которое мы решили не пропускать ни при каких обстоятельствах. Разговоры, кои уместней называть сплетнями, свергались масштабней, чем стихийные потоки с водопада Анхель. С годами я выработала хорошую привычку не вслушиваться в их содержание, однако знакомое имя всегда резало слух, против всяческой сильнейшей воли привлекая внимание. — …значит, пора действовать и устраивать вечеринку, — самоуверенности в Габриэль Сальгадо было больше, чем в цифре, которую показывала стрелка на весах каждый раз, стоило ей на них встать. Нет, я не называла ее за спиной пончиком на ножках — злословить не в моем стиле, да и девушкой, имеющей проблемы с лишним весом, ее именовать было несколько неуместно. Но о том, что она явлалась особой «боевой выправки» и с размахом плеч, раза в полтора превышающим мой, умалчивать глупо. — Действовать? Старк спит только с фотомоделями, остынь. — А я вообще слышала, что у него кто-то появился. Она из Сиэтла, не местная. Как и я, к огромному сожалению. Не люблю вникать в витающие в воздухе россказни, но когда слух наслаивается на слух и подкрепляется слухом, получается некая суть. Даже видела — Хэппи упорно тыкал мне в нос телефоном с открытым профилем «Инстаграма» Старка, сбивчиво и риторически вопрошая: «Где он таких находит, а?». Я же ничего особенного в ней не приметила — не из чувства ущемленного достоинства, женскую красоту, от кого бы она ни исходила, я признавать умею. Но в этой все было типично: в свои семнадцать она выглядела, как Моника Белуччи в двадцать семь. Тот же пышный бюст, природное происхождение которого ставилось под сомнение, та же тонна косметики и те же пухлые губы. Та же статность, грациозность и ухоженность. Стройность ног от ушей и белоснежность улыбки во все тридцать два. Таким, как она, известна сотня случайных удачных поз для фотографий, а каждый шаг на высоких каблуках сопровождает шлейф целого ансамбля ароматов: начиная от дорого парфюма и примеси каких-то масел для рук и заканчивая запахом новой кожаной куртки. Всегда одно и то же. Хоть он и обнимал ее за талию перед зеркалом какого-то, судя по освещению и обстановке, клуба, а она позировала с его телефоном в руках, удушливой волны ревности я не испытала — лишь неприязнь вперемешку со старательно глушимой обидой. «И вообще ни с кем не было после… после тебя». Ой ли. Кажется, он вернулся в свою зону комфорта: сначала — надираться, потом — пытаться отвлечься. Интересно, помогало? Сильно сомневаюсь. В раздевалке началась шумиха: Габриэль, славившаяся своим горячим темпераментом, встряла в словестную перепалку с одной из девочек. Впрочем, в ее стиле было бы перевести дело в русло физических увечий — тот же Хэппи мне рассказывал, что у нее дома не все гладко: отец ушел к какой-то студентке, а мать, мол, пристрастилась к алкоголю и проводила ночи с сантехником. Воистину, мальчишки — сплетники, хуже девочек. Меня такие подробности интересовали мало, и я особенно не вслушивалась. Держаться подальше от греха — главное уяснила. У зеркала я предпочла не задерживаться — со своим телосложением и этой великоватой футболкой отражение демонстрировало ни больше ни меньше пародию на персонажей из «Трупа невесты». Я возилась с волосами, собирая их по бокам и планируя заколоть на затылке, преодолевая короткое расстояние от раздевалки до зала и глядя под ноги. И потому, наверное, тихо ойкнула, не заметив выходящего из-за угла человека. Заколка выпала из пальцев, а нос уперся в белый логотип «Led Zeppelin». От неожиданности Старк, по всей видимости, даже не успел затормозить. По инерции схватил меня за плечи, не позволяя врезаться всем телом, отстраняя. Мгновение — и пальцы разжимаются, съезжают ниже, к предплечьям. В темных глазах, стоит поднять голову, мелькает осознание. Взгляд смягчается. А я вдруг задерживаю дыхание, не имея ни малейшего понятия, как вести себя дальше. Не оформившиеся вопросы так и сыпались один за другим в эти почти черные радужки. Язык во рту шевельнулся, будто бы произнося имя с такими же вопрошающими интонациями, как в тот раз, за несколько секунд до спуска на тормозах, пока еще можно было остановиться. У него красивое имя. Наверное, так же думает и его нынешняя кукла, когда он… Стыд, когда мозг подкинул самые неуместные, откровенные и предательские образы, на какие только был способен, вырвав яркие картинки из воспоминаний, задушил. Сердце сделало лишний удар, стоило взгляду скользнуть к сжатым губам, и я ощутила, почти с ужасом, как низ живота начинает тянуть. Этот безумный, горячий рот. Ощущение его скользящего языка. О, господи. Щеки тут же вспыхнули румянцем. — Прости, — я слабо дернула кистями, и руки моментально разжались. Пока я нервно заправляла рассыпавшиеся пряди за уши и переваривала мысль о заколке, упавшей где-то рядом, Тони успел нагнуться и поднять ее. — Спасибо. — Да ладно, — на автомате. Таким жаром к коже и таким холодом в голосе. Этот контраст сводил с ума — заставлял съезжать с катушек по-настоящему, огорашивая осознанием незыблемой потребности. Пусть не рядом. Пусть до бесконечности воспроизводясь в воспоминаниях. Разъедал мозг, выжигал внутренности. Зачем? Нужно. Он нужен. Я успела отойти на несколько шагов. За спиной уже раздавались голоса других девчонок, шествующих к залу. Развернулась на полпути, открывая рот, да так и замирая в нелепой позе, прижимая заколку к груди. — Слушай… — Тони обернулся на звук голоса. Не дождавшись продолжения, демонстративно вздернул бровь, тем самым выражая свой немой вопрос. — А, в общем, не важно, — сбежать и застрелиться — именно в таком порядке, как можно скорей. — Ай! Что за дурацкая мания — хватать людей за локти? — Что? — Где Хэппи? Фраза явно сбила его с хода мыслей. Старк растерянно моргнул, и я практически с садистским наслаждением скопировала его выражение лица несколькими секундами раннее. — В зале, на лавке сидел. — Спасибо, — с нажимом, настойчиво дергая рукой, на которой расцвели белые следы от его пальцев, тут же, правда, исчезая, сменяясь легким покраснением. — Это все? — Да, это все. Он фыркает, а я чуть не путаюсь в ногах, когда разворачиваюсь и стрелой удаляюсь в сторону игровой площадки. Боже. Так глупо, что хочется удавиться. Я погнала мысли прочь, не желая ни на минуту задумываться о том, какого черта только что произошло, здесь — до начала урока оставалось всего ничего. К тому же, день вряд ли улучшится, если я поддамся собственной рассеянности и начну спотыкаться на ровном месте, подставляться под мяч и прочее, прочее, прочее, слишком увлекшись очередной порцией бессвязных рассуждений и внутренним монологом о насущном. Я всегда успею погрузиться в состояние, когда снова и снова прокручиваешь в голове разговор и подыскиваешь аргументы, а сама дискуссия-то давно закончилась. Куда привычней будет заниматься этим перед сном, чтобы утром, по традиции, проснуться с тяжелой головой и выматывающим организм на износ недосыпанием. Придирчивый взгляд Хогана, и впрямь нашедшегося на лавке, был обращен к моим ногам. — Что за мода пошла у девчонок ходить в этих серых колготках? Я закатила глаза, подходя к нему ближе и плюхаясь на свободное место рядом. — Это называется «лосины». — Обрезанные колготки, — упрямо возразил он, вызывая во мне неконтролируемое желание снисходительно улыбнуться. — В них все на виду, даже белье просвечивается. Говорит, как моя бабушка. — Не правда, я проверяла. И вообще, откуда такой резкий негатив? Хоган нахохлился и стушевался, напоследок окинув обидчивым взглядом мои колени. — У Кристи такие же. Ах, Кристи. Опять что-то не поделили. Я хмыкнула, назло вытягивая ноги вперед так, чтобы хоть клочок, но попал в его поле зрения. — А если бы ты встречался с этой… не знаю даже, как ее зовут — новой нынешней Тони, — ты бы ворчал, едва завидев косметику на моем лице? Из вредности, в качестве протеста всему женскому роду. — Там не в косметике дело, а в пластике. — Губы можно сделать при помощи уколов гиалуроновой кислоты, это не пластика. Как и наращивание ресниц. — Ресницы-то тут при чем? Я пожала плечами. — Просто думала однажды сделать их. Красноречивости во взгляде Хогану было не занимать. Пожалуй, на сей раз он явственно переиграл. Ну, а что? Признаю, грешна — иногда, глядя на доморощенных барби, что ошиваются вокруг Старка, и не о таком задумаешься. Только слишком много факторов играют «против»: будь то страх боли, сложность в уходе, череда возможных рисков или стоимость процедуры. Ни длиннющих ресниц мне с тем, как я сплю лицом в подушку, ни пышной груди с дикой боязнью ложиться под нож не видать. Наверное, оно и к лучшему. Я не располагала ни средствами, ни тем более временем, чтобы «перекраивать» себя до стандартов навязанных масс-медиа «идеалов». В математике бы сперва разобраться. А там — выкрасть часок для сна… жизнь, словно в замкнутом порочном кругу. — Хотя, может, в спортзал однажды начну ходить, — я не заметила, как начала рассуждать вслух. — Может. Быть. Когда-нибудь. С вероятностью в десять процентов из ста. Носки кедов методично сталкивались друг с другом от безделья. — Зачем? — Хэппи по-прежнему оставался моим единственным вынужденным слушателем. — Ты же и так худая. Даже слишком. — Ты думаешь, у худых нет целлюлита? — о, это знаменитое великое заблуждение. — Хочу хоть немного в весе набрать и, — запнулась, нервно закусила губу, — попу накаченную. — По мне, так у тебя все с этим в порядке. Говорю, как мужчина, — от той серьезности, кою он попытался изобразить, хотелось смеяться. Не злобно. Мужчина, как же. Мужчина, видевший женское тело только по ту сторону экрана монитора в контексте весьма специфичных жанров мультимедиа. «Было бы все в порядке, — я вздохнула, переваривая в котелке далекие от приятных мысли, — все, глядишь, шло бы совсем иным чередом». Наши недовольные стоны прозвучали в унисон с голосом вошедшего тренера. «Справедливость в рамках трио» или «чередование пар» по дням — погода за окном менялась, отношения рушились, точно карточный домик, взгляды на жизнь совершали радикальные виражи, а установленное некогда в глухую эпоху Меровингов правило все еще продолжало действовать если не в рамках обычных занятий, то на уроках физкультуры — определенно. Какой дурак из нас троих его придумал? Кажется, пальцем показывать бессмысленно. — Да ладно тебе, — Хэппи неловко подпрыгнул, пытаясь закинуть мяч в корзину, однако предсказуемо промахнулся. — Сколько раз мы к этому возвращались? Миритесь уже, наконец. — Хоган, — тихо рыкнула, выбивая мяч из его рук; ого. Даже получилось. — Делай, что хочешь, но играть с ним в одной команде я не собираюсь. И дело не в том, что он ведет себя на поле, как форменный засранец. Боюсь, это я утрачу над собой контроль в самый ответственный момент, засматриваясь на него, как одна из кучки глупых куриц, день и ночь пускающих слюни на прекрасного Энтони Эдварда Старка. Фу. Я становлюсь такой же язвой, как он. — Хватит быть такой злюкой, — он почти с обидой покосился на отобранный спортивный инвентарь. Нет, Хэппи, не надо тренировать жалостливую тактику мольбы с секретным оружием «щенячий взор» — не сработает. — Мне не нравится эта версия Вирджинии Поттс. Чувствительность Хэппи — единственный барьер, всегда удерживающий меня в рамках. Я медленно вздохнула, прикрывая веки, и потянулась к заколке, распуская волосы. Воспоминания закружились калейдоскопом, замелькали картинками прошлого и коснулись слуха отголосками призрачных образов, теней, чувств. Вот девчонка с хвостиком прячется за спинами одноклассников и ленивой рысью перебегает с одной половины зала на другую, надеясь, что никому не придет в голову подать ей мяч. Вот — теряется, когда ей не оставляют выбора и начинают игру в три передачи, и что-то кричит в стремительно удаляющуюся спину. «Иногда я тебя просто ненавижу». Попытка вновь собрать волосы. Внешне все та же девчонка в простой футболке. Содержимое — такое, что сама не признаю. Люди не замечают, как они меняются, что послужило толчком к этим трансформациям и когда. И это пугает. Что это за коррективы, внесенные внешними факторами, и как остановить запущенный механизм? Я не хотела быть продуктом эволюционного излома под наблюдением Тони Старка. Больше всего на свете мне желалось стать той Вирджинией Поттс, которую я забыла. Мне казалось, что я теряю себя, некий внутренний стержень, весь набор качеств, бывший мне присущим, и слепо тычусь о стены, не находя эфемерной, несуществующей тени. Словно мной поиграли, неумеючи, а на протяжении долгого времени старательно стирали, как мел о доску. И вот теперь — совершенно голая, вывернутая наизнанку, обезличенная, подобно одной из ста фигурок на конвейере, стою напротив дурацкой волейбольной сетки, глядя сквозь взволнованные глаза лучшего друга. Хэппи переживает. Конечно. Мы за пять лет со Старком столько не ссорились, сколько за последние несколько месяцев. — Извини меня, — закушенная губа. Привычно. Правильно. — Я… давай поговорим позже? — пальцы запутались в сетке, едва зал огласил свисток тренера. Хэппи кивнул, молча сверля меня взглядом — вероятно, намекая, что без детальной дискуссии по косточкам вопрос не оставит, но возвращать ему зрительный контакт не хотелось совершенно. Мысленно с десяток раз поблагодарив его за «акт проявленного милосердия», нырнула под сетку, меняя команду. Сколько раз мы к этому возвращались? Не знаю, Хэппи. Я эмоционально выпотрошена и не могу твердо стоять на ногах, удерживать груз беспрестанно наваливающихся проблем, потому что мои кости превращаются в порошок. Нужно быть законченной психопаткой, чтобы связаться со Старком. Мне оставалось лишь облачиться в специфичную белую рубашку. Пропускаю подачу. Волейбол я тоже ненавижу. Звонок с урока звенит быстрее, чем я успеваю трижды с глухим стуком врезаться коленями в твердый паркет, тормозя ладонями в попытке на грани провала спасти лицо от встречи с полом. Мимо ушей пролетает очередное оскорбление — Хоган был прав, у Сальгадо не все в порядке с головой. И, кажется, я говорю это вслух. По крайней мере, внезапно воцаряющаяся тишина режет уши. Габриэль напоминает мне быка из своей родной страны, который взбешенно раздувает ноздри перед тем, как кинуться на красную тряпку. — Что ты сказала? Что я сказала? Хрень я сказала. И жизнь моя — тоже хрень. — Что слышала? — я иронично пожала плечами, не имея никоего рвения продолжать бесполезный разговор. — Лечи нервы, Габриэль. До прохода, отделяющего спортзал от коридора, оставались считанные шаги. Моя голова соприкоснулась с полом быстрее, чем в пределах черепной коробки успела шевельнуться запоздалое: «Какого черта?». В глазах потемнело и зарябило цветными кругами. Дыхание выбило, когда нечто тяжелое буквально вмяло меня в паркет, не позволяя ни шевельнуться, ни наполнить точно сжавшиеся от тяжести легкие воздухом. — Теперь ты меня слушай, принцесса, — большущая рука вцепилась в волосы и резко потянула назад, вырывая из груди бесконтрольный вскрик на высоких тонах. Боль, моментально прошибившая все тело, вызывала у меня сравнение с разрядом на электрическом стуле — каждый нерв будто натянули, подобно струне, и резко на ней сыграли. — Совсем уже?! — Если я услышу… Оказавшись на боку, пусть и придавленная мясистой мощью чужого колена, я долго не думала — двинула локтем куда-то назад, на удачу. Судя по ощущениям влаги и твердости, попав прямиком в открытый рот. Брезгливое желание вытереть локоть оказалось даже сильнее того, чтобы подняться на ноги и со скоростью Белого Кролика умчаться в спасительную нору. — Ах ты ж сука, — я почти успеваю проститься с целостностью костей, когда чувствую железный захват и фактически представляю, в какое положение вывернется мой локоть в следующий момент. Все-таки в том, чтобы быть дочкой копа, есть маленькие сомнительные преимущества. А сомнительные они потому, что, в силу природной субтильности я не всегда могла применить имеющиеся знания «как правильно бить противника» на практике. Но этого не происходит. Вместо всего, что я успела себе нафантазировать, слуха достигает похожий на поросячий визг Габриэль. Кажется, она просит отпустить. Я не слышу наверняка из-за свистка тренера. Чужие руки обхватывают меня в области подмышек и без особых усилий тянут вверх, помогая мягко встать на две свои. Едва уловимый запах мяты и стирального порошка — мне не нужно было видеть лица Роджерса, чтобы определить его присутствие за спиной. Я знала его прикосновения: еще по зимнему вальсу выучила. Как и не нужно было теряться в догадках, кто именно оттащил от меня эту психопатку. Я почти не дышала, потерянно жавшись к значительно превышающей ширину моих плеч груди Стивена, с совершенно пустой головой уставившись на Старка, разбрасывающегося гневливыми репликами то в адрес тренера, то в адрес Сальгадо. Я не слышала, о чем все они говорят. Мне хотелось нажать на несуществующем пульте кнопку паузы, и в момент воцарившегося затишься вывести его из зала, чтобы заключить лицо в ладони и, совсем как раньше, выдать какую-нибудь чепуху, безотказно срабатывавшую после каждой драки, в кои Тони был горазд ввязываться. Но я просто смотрела, не в силах сдвинуть приросшие к полу ноги. Только с появлением Хэппи демоны в груди усмирились, уступив странной пародии на спокойствие. Он не даст ему переступить черту. Все обошлось.

***

Сложно определить, что конкретно подразумевала Лесли под своим: «Боже мой», когда наше многострадальное трио объявилось на пороге дома. Держу пари, увидеть меня в обществе двух парней сразу — зрелище не менее эпатирующее, нежели рассеченный лоб. Растрачивать силы на повествование не пришлось — мальчишки справились с поставленной задачей на ура, я и рта не раскрыла. Еще и приукрасить умудрились. Мне оставалось тихо шипеть сквозь зубы каждый раз, когда убийственно пахнущая ватка прикладывалась ко лбу. — Надо было стукнуть ей затылком по носу, — тоном, каким обычно рассуждают о погоде, проронила Лесли, придирчиво осматривая мое лицо на наличие видимых повреждений. — Хоть ты и не мужчина, но боевое ранение тебя даже красит, — она ободряюще улыбнулась мне и обратилась к разложенным по периметру столешницы упаковкам от пластыря, собирая мусор воедино. — Я схожу в ванную, никуда не вставай, — у, как повелительно. — Никто точно не голоден? У нас на обед запеченная рыба. Парни вразнобой неубедительно соврали о своей сытости, явно стесненные столь непривычным для них фактом присутствия в моем доме женщины. Правда, стоило доктору Харрис скрыться в районе лестницы, Хэппи нагло потянулся к вазе с фруктами. — Нет, ну как ты ее, а! Локтем, да по зубам. Я фыркнула, и, несмотря на запреты Ли, слезла со стула да направилась к графину с водой. — Уместней говорить, как отделала она меня. — «Лечи нервы, Габриэль», — продолжал разливаться соловьем Хоган. Я сделала долгожданный глоток. — «Катись в задницу» прозвучало бы не слишком высокопарно. Смешок, достигший слуха, принадлежал Тони: — В этом вся ты. Зрительный контакт продлился недолго — Старк поспешил отвернуться, стоило мне поймать его взгляд. Впрочем, Хэппи, кажется, никоего подобия неловкости и заминки, вызванной его замечанием, не приметил. Он продолжил придирчиво разглядывать вазу, пока, наконец, не вытащил оттуда зеленое яблоко. — Фколько ты весишь? — пробубнил он, откусывая от фрукта почти одну четвертую часть сразу. Вопрос сбил с толку. Я нахмурилась, не совсем понимая его смысла, и теряясь на виражах смены тем. — Сорок семь или сорок восемь, я давно не взвешивалась. — Вот! — указательный палец укоризненно взметнулся в мою сторону. — А я что говорил? Кожа да кости. Никаких залов! — безапелляционно отрезал он и вновь вгрызся в несчастное яблоко. — Чудо, как она тебя не раздавила. Я только качнула головой, отчего невидимые чугунные шарики в ней со звоном перекатились с одного полушария к другому. Спорить с Хэппи бессмысленно, да и мозг изрядно трещал по швам. Он вновь завел шарманку о Габриэль Сальгадо. На этот раз сравнивая ее весовую категорию со своей. Суть слов не укладывалась в развороченном, подобно улью, сознании, зато они добротно били по вискам, вызывая навязчивые приступы боли. С приходом Лесли события ускорили свой ход. Мальчишки засобирались, и даже объявившийся на кухне Снежок не смог удержать Хэппи — заядлого любителя падать перед ним на колени и причитать: «Ко-от, эй, кот! Посмотри на меня, дай мне лапу, кот». Лишь в коридоре мне удалось поймать Тони. Я не хотела его одергивать, но рука сама потянулась к чужой ладони, а когда пальцы сжались, назад отступать было поздно. — Спасибо, — я не стала распаляться в речах. Впрочем, его это вполне устроило. Старк устало улыбнулся, на секунду сжимая мою руку в ответ. — На то и существуют друзья, м? И он ушел, не сказав больше ни слова.