Мое побережье

Она для меня — все: Недостижимая мечта, Забытая песня, Недосягаемая. Я не хочу, нет, Я не хочу быть таким. Я не позволю этому чувству овладеть мной… Slipknot — Vermillion Part 2.

Я перестала спрашивать себя: почему? То ли устав от отсутствия ответов или хотя бы намеков, к ним ведущим, то ли, перебрав все допустимые и даже самые безумные варианты, изнурила себя морально до такого состояния, когда уже становится все равно. Я перестала задаваться вопросом, почему Тони делал те или иные вещи, ибо перестала видеть в этом смысл. Для меня представляло куда большую значимость сохранение того, что еще можно было сохранить, а не проча того, что держало нас на плаву какого-никакого общения друг с другом. Возможно, в этом усматривался наш извечный конфликт: он был абсолютной, чистейшей, разрушительной силой, в то время как мне отводилось олицетворение силы, скорее, созидательной. Для благополучного союза двух крайностей важно было удержать равенство и не дать центру сместиться в ту или иную сторону — сродни тому, как балансирует над пропастью в цирке канатоходец. К тому же, сам Тони едва бы загорелся рвением что-либо «обсуждать». Да и какой смысл, если утекло слишком много воды? Бежать от любой ответственности всегда было его естественной моделью поведения, дающей шанс укрыться от многих лишних вопросов. Он довольно быстро распрощался с той девицей, я купила новое пальто и сдала со Стивом доклад на «отлично», а мартовское солнце растапливало грязные островки серого снега. Я не заметила, как пролетел и без прочего короткий в календарном ряду месяц. В основном мой распорядок дня состоял из уроков и Роджерса, к которому я успела почти прикипеть. Во всяком случае, он не раздражал, и мое молчание его не вводило в замешательство, что было на руку — в большинстве своем я была чрезвычайно пассивным собеседником. Майк впервые за доброе количество лет взял двухнедельный отпуск и отправился с Лесли в Грецию. Они ежедневно присылали красивые фотографии и рассказывали о довольно очаровательных туристических казусах, какие могут произойти в стране с другим менталитетом. Денег, что он оставил мне на период «выживания», хватило сполна, чтобы обзавестись несколькими новыми свитерами и красивым небесно-голубым шарфом. Безусловно, я отложила необходимый минимум на пропитание: огромная пицца на заказ обходилась недорого и подъедалась маленькими порциями в течение нескольких дней. Вторая неделя была посвящена сандвичам и замороженным полуфабрикатам быстрого приготовления. На худой конец, в холодильнике оставались яйца, а в ящике кухонного гарнитура — целая пачка спагетти, но я успешно обошлась без крайностей. На корм Снежку я потратила больше денег, чем на собственные обеды. Куда сложнее, нежели в одиноком заключении дома, где стало настолько тихо, что приходилось включать по вечерам телевизор для Снежка, обстояли дела за его пределами. Там все еще кипела жизнь, отчего-то требующая моего участия. Я крутилась перед зеркалом весь вечер с лицом, мрачнее тучи, без конца одергивая пушистый ментоловый свитер, искренне не беря за ум, отчего так нервничаю, покуда картинка с изображением Хэппи по другую сторону монитора методично жевала чипсы. — Да хорошо ты выглядишь, успокойся. Только расстегни хотя бы одну пуговицу на рубашке. Белый воротничок под безразмерным свитером впивался в горло, душил, и одновременно придавал какой-то странной, с налетом на извращенность уверенности. Рука дернулась и опустилась обратно. Поерзала, подтянула белые джинсы. — Не слишком консервативно для дня рождения? Я покосилась в сторону компьютера с работающим скайпом. Хэппи неопределенно пожал плечами. — Ты всегда так одеваешься. Это задело. Не то чтобы меня никогда не попрекали в излишней «официальности», однако слышать подобные вещи каждый раз было не самым приятным звуком для ушей. Даже распущенные волосы не преуменьшали вида «хорошей и правильной девочки». Взглянув на часы в углу экрана, шумно выдохнула: — Уже половина? Хэппи сощурился, дублируя мои манипуляции. — Тридцать три минуты. А что? Вот гадство! Я опрометью кинулась к сумочке, проверяя содержимое той на наличие денег, телефона, зачем-то — наушников, мелочной чепухи, вроде расчески и зеркальца, и обернулась в поисках самого главного — подарка Брюсу Беннеру, бережно утрамбованного в красивый пакет. Звонок от него раздался в среду — за неделю непосредственно до праздника. Я была в очередной раз взвинчена из-за учебы и потому не с первого раза поняла, чего от меня требуют. — Что? — нет, вопрос я расслышала прекрасно. Мне показалось, я ослышалась, или рассудок сам дорисовал наиболее предпочтительную картину развития событий. — Не согласишься ли ты прийти на мой день рождения? — повторил он почти дословно своим приятным, бархатным голосом. — В субботу, в боулинг-клуб. — Прости, да, конечно! — я мысленно себе похлопала — с такой натуральностью прозвучала напускная радость. Безусловно, фальшивой она не была — было не совсем располагающее для восторженных кличей настроение. Сам факт приглашения разросся в груди чем-то ласковым и пушистым, похожим на эфемерного кота, которого хотелось прижать к сердцу, почесать за ушком и зарыться с носом в теплую шерсть. Из разговора выяснилось: отмечать восемнадцатилетие он не планировал вовсе, как и предыдущие празднества в заветный мартовский день. Не потому, что они выпадали сплошь на будние дни, кроме нынешнего, — потому, что напрочь отсутствовало желание. На сей раз запереться в комнате и не покидать ее пределов до полуночи помешал Старк, заявивший, что закатит Беннеру праздник на свой вкус и стиль, что, как известно, было чревато, ежели он откажется устраивать пусть маленькую, но тусовку. Толпа гостей не входила в планы Брюса — он позвал только меня, Тони и Наташу. «Тихо отметим в узком кругу и разойдемся по домам», — таков был его замысел. Старк вмешался и здесь: домашнее чаепитие насильно перенес в публичное место, а затем за каким-то бесом настоял на том, чтобы провеселиться до позднего часа и снять пару номеров в мотеле на ночь — дескать, дабы ничьи плечи не обременял груз ответственности за дорогу от Сиэтла до Маунт-Вернона, и каждый смог со спокойной совестью пуститься во все тяжкие. Последний поход в клуб был жив в моей памяти плохо, однако желания напиться и уйти в отрыв не наблюдалось. Не из страха тяжких последствий похмелья. Просто не хотелось. Отговаривать Тони представлялось занятием бесполезным, и Брюс смирился. Впрочем, почему смирился? Он ведь не был такой крупной занудой, как я, и не имел ничего против незатейливого веселья в компании самых близких друзей. А теперь внизу, в половину восьмого вечера, меня должна была ждать Наташа на машине — отправиться в долгожданный путь к боулинг-клубу. И я безбожно задерживалась. — Хэппи, — я наклонилась к ноутбуку, готовая закрыть все вкладки и захлопнуть крышку. — Без обид. — Пиши мне, если будет скучно! — прозвучали последние слова, прежде чем экран потух. Пиши; конечно. Я подхватила подарок и вздохнула, последний раз замирая перед зеркалом. Неужели я в глазах посторонних и впрямь такая заноза, чья жизнь идет с весельем в параллелях, которым никогда не суждено пересечься? Пуговицу все-таки не расстегнула. Кажется, я безнадежна. Шарф обматывала вокруг шеи уже на улице. — Прости, я сильно опоздала? — Привет! — голос Наташи, низкий и мягкий, щекочущей волной пронесся по коже. Она неожиданно потянулась и приобняла меня за плечо, едва я уселась на переднем сидении и захлопнула за собой дверь. — Ерунда, я только подъехала. С нашей последней встречи ее волосы самую малость отрасли, и теперь, выпрямленные и уложенные, касались плеч. От нее пахло терпким, но не душащим парфюмом — такому аромату идеально подошло бы определение «зрелый». Самое странное: гармонировал он с ней идеально. — Что в пакете? — она с любопытством покосилась в сторону подарка, попутно выруливая на проезжую часть. Я почувствовала, как щекам и шее становится жарко. — Книги, — слова прозвучали глухо. — Два сборника рассказов: «Воспоминания Шерлока Холмса» и «Архив Шерлока Холмса», — и я искренне надеялась, что память меня не подводила, да упомянутых книг на полке в коллекции Брюса, в самом деле, не имелось. — О! Ему понравится. Он фанатеет по Шерлоку, хотя, конечно, все отрицает. Я улыбнулась, чуточку расслабляясь в ее обществе. Мы подъехали к светофору, когда Наташа вдруг встрепенулась, вновь обращаясь ко мне: — Ты слушаешь Анастейшу? — А?.. — растерявшись, я нелепо хлопнула ресницами, наблюдая за ее рукой с каким-то красивым браслетом, потянувшейся к радиоприемнику. — Поп-музыка, — пухлые губы расплылись в улыбке, а затем принялись нашептывать слова. — Это просто песня моей молодости! — пальцы отбивали дробь по рулю в такт музыке. Мотив вдруг показался страшно знакомым. Шестеренки активно крутились в голове, мучили, не подкидывая ни единой здравой мысли или воспоминания, и зудели легким раздражением в затылке. Я знала эту песню — определенно! — и никак не могла понять, откуда. Эдакое музыкальное прескевю. А потом она резко увеличила громкость и запела: — И мне все еще интересно, знаешь ли ты, — в голове фейерверками взорвалось осознание, напрочь сбивающее своей волной ностальгического фриссона, — каково это — когда тебя оставляют в одиночестве, и когда повсюду холод!* Язык буквально шевелился во рту, желающий подпеть, но не знающий необходимой комбинации слов. Я внимательно вслушалась в припев, что в детстве воспринимался как несуразная и бессвязная болтовня, тщательно переваривая в голове каждую строчку. — Ну же, присоединяйся! Это глупо: хотелось сказать мне. Это глупо, странно и далее, далее, далее… слов рвалось много, но ни одно из них так и не выскользнуло из разомкнутых уст. Я вновь ощутила себя ребенком, когда припев повторно разнесся на радиоволнах. Так тянет, но так бессмысленно. Прикусила губу и отвернулась к окну, чувствуя себя круглой дурой. — Может, ты тоже знаешь, каково это — ощутить, что тебя оставили в одиночестве, — лицо горело от смущения, когда я решилась тихо подпеть ей. Наташа весело рассмеялась, прибавила звук настолько, что музыка начала отражаться от стенок желудка, и вдруг запела громко, разгоняясь по трассе, обруливая какую-то железную развалину на колесах и вынуждая стрелку на спидометре лететь вверх с рвением, характерным для ускорения сердцебиения блюстителей порядка. — И мне интересно, знаешь ли ты!.. Пришлось зажать между зубов палец, чтобы не хохотнуть в голос. Безумие. Чистое, стихийное и неповторимое, ярчайшим воплощением которого она была — сгустком энергии. Сумасшествие заразно: — Каково это на самом деле!.. — Когда тебя оставляют в одиночестве, и когда повсюду холод! Сердце выпрыгивало из груди от эйфории, гонящей кровь по венам, и искрилось игривой восторженностью, словно здесь и сейчас происходило нечто волшебное. Словно музыка — и есть та самая магия, вдруг сплотившая двух совершенно разных людей и пробравшаяся под кожу, окутавшая кости, каждый сосуд или вену. Как подобное вообще возможно? Девушка с рыжими волосами озвучивала хрипловатым голосом строчки куплетов, с забавной напускной театральностью подергивая головой и плечами. Неужели этот мир и впрямь настолько непредсказуем, что ситуации, еще несколько месяцев назад казавшиеся абсурдными, сейчас воспринимаются как нечто естественное и правильное? У Наташи была красивая улыбка, и меня пробирал эстетический восторг каждый раз, когда я на нее смотрела. Совсем недавно я считала эту слегка эксцентричную особу поверхностной вертихвосткой, глупо ревнуя к человеку, который никогда не принадлежал мне. А сейчас мне казалось, что я не видела ничего настолько умопомешательного и одновременно прекрасного, и не чувствовала ничего настолько захватывающего, как ее и времени, проведенного с ней.

***

Мальчишки ждали нас у входа. Брюс был причудливо аккуратно причесан, насколько это было возможно с учетом структуры его волос, а из-под ворота кожаной куртки Тони виднелся белый клочок классической рубашки. Ни джинсам, ни кедам он, однако, не изменил. Чувствуя себя крайне неловко перед Наташей, я все же не решилась мазнуть Беннера губами по щеке. Но и продолжительных крепких объятий, в которые он меня заключил, было достаточно. Я прикрывала глаза, повисая на крепких плечах и шепча: «С днем рождения». Когда обнимаешь человека, к которому испытываешь искреннюю симпатию — я не говорю о романтике, — тебя охватывает потрясающее чувство, и в груди смешивается множество эмоций одновременно: приятно покалывающее волнение, теплый домашний уют, безопасность, любовь в ее самом чистом и искреннем представлении. Кажется, все в мире в этот момент правильно и идеально, и хочется, чтобы объятие никогда не заканчивалось. Не знаю, уместно ли — обычно так говорят о поцелуях, — но Брюс Беннер умел обниматься. Стоило Наташе оказаться рядом с ним, в голову невпопад въелась мысль: я никогда не представляла его целующимся. Безусловно, это и не входило в число моих увлечений перед сном, но конкретно о Брюсе я ни разу не задумывалась в подобном ключе. Вот, к примеру, на губы Стива я однажды совершенно случайно обратила внимание, и картинка нарисовалась в голове сама собой (потом приходилось очень долго утыкаться лицом в подушку и гнать дьявольские образы прочь). С Беннером ничего подобного не происходило. И, быть может, именно поэтому я на пару добрых секунд глупо уставилась на его лицо, заключенное в плен маленьких ладошек. — Неожиданно, да? — раздался над ухом насмешливый голос и щелчок зажигалки. Я пожала плечами, разворачиваясь ближе к Тони и теряя из поля зрения Наташу, что-то тихо, с улыбкой нашептывающую Брюсу в самые губы. — По-моему, все шло к этому. — На правах лучшего друга могу поспорить. — Лучшего друга для кого? — совершенно безобидный вопрос не содержал в себе никакого подтекста, но Тони на мгновение замер с сигаретой, зажатой между пальцев, так и не донеся ее до рта. — Мы все еще говорим о Брюсе? — О нем в первую очередь, — я напряглась, не совсем понимая, куда он клонит. Тони обратил взор к дороге, делая затяжку. — Ты ведь трезвый, — фраза вырвалась бездумно. Старк вопросительно приподнял бровь, но, заметив мой взгляд, прикованный к сигарете, отмахнулся: — Увлекся. Я с ответом не нашлась. Его дело; к этому, думается, тоже давно шло. — Ну, а у тебя как дела? — чувствовала себя нелепо, пытаясь завязать разговор и вспоминая о том, как ненавязчиво и легко они лились раньше. Тони покосился в мою сторону. В этот раз проигнорировала его взгляд я. — В плане? — Я о твоей девушке из Сиэтла. Он вдруг издал странный звук, как если бы подавился дымом. Невесело хмыкнул: — Раньше ты уши затыкала, а теперь спрашиваешь сама? — Слушай, — я с трудом удержалась, чтобы не топнуть ногой от раздражения, — прекрати вести себя, как задница. Можешь хотя бы в день рождения Брюса постараться не быть мудаком? Я просто пытаюсь с тобой разговаривать. Судя по растерянности во взгляде, Старк не ожидал подобной тирады. — Нет у меня никакой девушки, — произнес он после небольшой паузы спокойно, вдыхая дым. — Если тебя интересует Диана — это просто фото. Не было у меня с ней ничего, — он стряхнул пепел и негромко добавил: — Будто не знаешь, что я никого близко не подпускаю, Я прикусила язык, вдруг ощущая себя не в своей тарелке. — Про ту фотку много говорили. Помнишь, когда меня Габриэль отмутузила? Она в раздевалке рассказывала, как планирует занять ее место. — Ого, Тони даже искренне прыснул. — Вот и спросила. Ты ведь ничего не рассказываешь, — как раньше. — Я удалил ту фотографию на следующий день. Тони отбросил недокуренную сигарету в начавшую покрываться корочкой льда к наступлению ночи лужу, когда Брюс окликнул нас и предложил пройти внутрь. Лишь перед тем, как я собралась развернуться, меня вдруг остановил и обездвижил его жест — он протянул руку к моему лицу. Легкое движение пальце. Отросшая, растрепанная ветром челка исчезает с глаз и скрывается за ухом. Старк вдруг замер, на что-то уставившись. Проследив за траекторией взгляда, я поняла, что Тони смотрел на сережки. — Не думал, что ты их носишь, — проговорил и, наконец, моргнул, переключая внимание на шарф. Серьги не виноваты, что ты — мудак. — Ношу, — просто ответила я, потому что озвучивать то, о чем подумала в первую очередь, было бы невежливо. К боулинг-клубу мы направлялись в полном молчании. Впервые в жизни Тони Старк открыл и придержал для меня дверь. Здесь было круто. Звучит далеко не высокопарно, но иначе не выразишься. Обилие синего, отражающегося от светлого паркета неоновым сиянием, завораживало. Наш столик был окутан приятным полумраком. Тони первым делом заказал всем пиво за свой счет, нагло игнорируя мои протесты с высказыванием нежелания потреблять сегодня алкоголь. Впрочем, когда на столешницу опустилась бутылка сидра с изображением яблока, моя ретивость несколько поубавилась. А, стоило распробовать — и вовсе улетучилась. Никогда не думала, что скажу это, но сидр оказался вкусным. В процессе игры мне откровенно не везло: сперва, выбрав наиболее легкий шар, я мысленно прокляла собственную наивность, ибо пальцы застряли в дырках ровно перед броском. Затем — чуть не отдавила ногу, в самый последний момент поймав шар со слишком широкими отверстиями, выскользнувший из рук. Броски выходили тоже так себе. Шар перекручивался и упрямо, даже идя идеально ровно вдоль всей дорожки, перед встречей с кеглями соскальзывал в сторону, в лучшем случае задевая бочком самую крайнюю. И тем не менее, мне безумно нравилось. Утешало, что я была в своем невезении не одинока. Достойную борьбу между собой вели лишь Тони с Наташей, в то время как мы с Брюсом по очереди посмеивались, глядя друг другу в глаза, после того, как шар улетал в совершенно ненужном направлении. — Может, нам стоит попробовать разогнаться? — полюбопытствовал он, садясь рядом со мной и отхлебывая пиво, пока Старк ждал свой «счастливый шар». — А представь, если мы запнемся перед чертой и упадем носом в паркет? — Вот в этом я почти уверен, — согласно вторил Беннер и улыбнулся, как умел только он. — Эй! Никто не хочет сходить за выпивкой? — Наташа, вынырнувшая у меня из-за спины, уперлась руками в стол и фактически нависла над Брюсом, совсем не тонко намекая. — Старк слишком трезвый и оттого до невозможности вредный. — С ним такое бывает, когда он недобирает. — Брюс. Визуальная борьба длилась недолго. У меня появилось ощущение, что Беннер был из тех непоколебимых личностей, кто способен выдержать напор любой силы. Даже девушки с такими красивыми глазами, как Наташа. Ее веки покорно опустились первыми. — Я тебе еще это припомню, — шутливо пригрозила она, отталкиваясь от стола. — Буду ждать с нетерпением, — улыбка Беннера вышла слишком уж лукавой. Интересно, он замечает, как заимствует ее маленькие бытовые привычки? Уединение напомнило мне наш первый совместный поход в клуб: схожая тусклость освещения, льющиеся последние музыкальные новинки. Разнился уровень эмоциональной близости между нами. Он заговорил, когда две спины скрылись из виду, непривычно тяжело вздохнув и вперив взор в бутылку с недопитым содержимым. Словно бы на пару лет внезапно повзрослев. Сняв маску беспечности, которую был вынужден держать достаточно долго. — У тебя когда-нибудь случалось такое, что ты хочешь доверять человеку, но не можешь? Я растерялась, не совсем уверенная, какого ответа от меня ждут. — Не исключено. Он снял очки и устало потер веки. — Обычно я не заинтересован в подобных вещах, — заговорил после короткой паузы, — но Наташа переживает, и я не вчера родился, чтобы не заметить. У нее, — он замешкался, сконфуженно крутя пальцами дужку, — задержка. Позвоночник вытянулся в единую линию. Разбросанные у потолка по всему периметру колонки последний раз громыхнули и стихли, с гудящим басом теряя интенсивность своего звучания. Что?.. Воздух непроизвольно со свистом вырвался из легких. — Вы не… — слова упрямо вставали поперек горла. Брюс был… далеко не первым человеком, рядом с которым я могла представить себя, свободно беседующую на интимную тему. — Предохранялись? Беннер шумно выдохнул: — Мы вообще не были близки. В этом-то и проблема. Внезапно его слова, оброненные в самом начале завязавшегося диалога, приобрели смысл. Тот, от которого сердце болезненно защемило от волнения и беспокойства за друга, а в пальцах закололо желанием сделать все возможное, чтобы если не помочь, то, как минимум, попытаться. — Хочешь, я попробую с ней поговорить? После недолгого затишья, наверняка сопровождавшегося мучительным мыслительным процессом и борьбой между чувствами и разумом, Брюс молча кивнул и спрятался от меня за стеклами очков. Я потянулась к нему через стол и поймала безвольно замершую возле бутылки кисть. Слегка сжала. — Эй, постарайся не думать об этом хотя бы сегодня. У тебя ведь день рождения, — возможно, моя ободряющая улыбка не внушала ему даже десятой доли уверенности в светлом будущем, однако меня успокаивало, что он хотя бы смог с кем-то разделить свой груз. — Не делай поспешных выводов. Ты ведь знаешь, зачастую они обманчивы. Он знает? Кто разберет. Разум твердил, что я несу откровенную чушь, и, предатель, не подкидывал ни единой здравой реплики. Он слегка огладил мою тыльную сторону ладони и устало кивнул. — Спасибо. И в это слово было вложено больше, чем в самые витиеватые предложения, которые я имела удовольствие встречать на страницах литературы различных времен и жанров. Мотель с веселым названием «Фламинго» оказался в десяти минутах ходьбы от боулинг-клуба. Это было совершенно обычное, типичное для подобных точек одноэтажное строение, выкрашенное в белый, с бирюзовыми дверьми, расположенными рядом, напоминающими квартиры в многоэтажном доме, и ядовито-розовыми неоновыми трубками под крышей. Светящийся фламинго венчал стену у стойки регистрации. Номера «104» и «105» разделял массивный горшок с несуразным искусственным подобием экзотического куста. Наташа уже направлялась к двери, как неуместно громкий для столь уединенного уголка голос заставил сердце коротко екнуть: — Неужели вы собрались спать в такую рань? — Тони картинно покосился на свои наручные часы. — Еще двенадцати нет! — А кто сказал, что мы будем этой ночью спать? Я предпочла сделать вид, что не заметила ее ухмылки и знакомой вспышки озорства, мелькнувшей в глазах Старка. — Я бы ответил на этот выпад, но у меня есть срочное дело к Пеппер, — иллюзия грядущего покоя разрушилась, сродни карточному домику, стоило ему сделать шаг ближе. — Не против? Против. Я — против, если это кого-то интересует. Наташа раздумывала недолго. Затем — неспешно протянула ключи, отчего-то подозрительно щурясь. И только при взгляде на Брюса, чьи щеки выглядели розоватыми едва ли от уличного освещения, до меня дошло, какую авантюру он задумал провернуть. Чтоб тебя, Энтони Эдвард Старк. Жук, ну, каков хитрый жук! Я нащупала выключатель внутри помещения, когда входная дверь с щелчком затворилась, отрезая нас от улицы. Свет торшера окрасил желтоватыми мазками довольно тривиального вида стены. — Надеюсь, это не на всю ночь? И я имела в виду наше вынужденное времяпровождение. Он чуть усмехнулся, отбрасывая куртку на ближайшую горизонтальную поверхность. Ей оказался маленький квадратный столик у окна. Некстати вспомнилось, как я куталась в нее осенью, на кладбище. — Сомневаюсь, что Беннер протянет и час. Хотя я бы с такой глаз не сомкнул. Пружины приглушенно скрипнули под его весом. Я аккуратно пристроила пальто на спинку стула и огляделась, попутно стягивая с шеи шарф. Мотель, как мотель. Подобные дюжину раз мелькают в сериалах или боевиках по телевизору, когда вооруженные до зубов главные герои с миллионом долларов в багажнике несутся вдоль пыльных дорог и не задерживаются в одном месте дольше, чем на ночь. — Прекрати так говорить, — я приблизилась к телевизору, раздумывая, стоит его включать или нет. — Он твой друг, и в глубине души ты его любишь. — Люблю, — повторил он, точно пробуя слово на вкус. — Откуда такая самоуверенность по поводу того, что находится в глубине моей души? — от откровенной издевки, с которой он продублировал мою фразу, сердце в бешенстве зашлось. Он серьезно? Тони лежал на кровати, упершись лопатками в спинку и скрестив руки на груди, да ноги — в лодыжках. Этот взгляд. Буквально ищущий, на кого бы излить поток желчи. Хуже перепившего Тони Старка мог быть только недопивший Тони Старк. Я фыркнула, не имея ни малейшего желания поддаваться на эти провокации. Пусть трепет нервы кому-нибудь другому. — Да ни откуда, — попытка скрыться в ванной. — Я вообще не понимаю, что с тобой происходит последнее время. Тяжелые шаги за спиной. Закатываю глаза и регулирую напор воды из-под крана. — А, знаешь, мне почти интересно послушать, — интонации нараспев. Фигура в отражении. Хочется стукнуть по зеркалу и наблюдать, как это зарвавшееся лицо покроется трещинами. — Мне лень с тобой собачиться. Ты уже высасываешь поводы из пальца. Выдавить немного жидкого мыла на ладони, постараться взять себя в руки. Яростно растереть пену. — Кто-то собачится? Я думал, мы разговариваем. Господи, почему так тяжело не скомкать полотенце и не запустить получившимся тканевым ядром прямиком промеж глаз? Задирается, как мальчишка. У тебя серьезные проблемы с алкоголем, Энтони Старк. Хуже, пожалуй, обстоят дела только с чувством собственной важности. — Когда будешь готов к адекватному диалогу, тогда и поговорим. Как выжить с ним неопределенный промежуток времени в замкнутом пространстве? — По-твоему, у меня мозги набекрень? — шестеренки закручивались с угрожающей скоростью. Да, мой дорогой и любимый друг, головой ты поехал окончательно. И притом очень давно. Злейший враг Тони — он сам. В частности, его гордость, особенно, когда она не оправданна. У него моментально наступает психическая инфляция: мрачность духа мешается с не всегда разумными причудами, бранный нездоровый юмор и издевки бьют через край. Получается заносчивая, болезненная, помпезная личность, наказывающая каждого попавшего под горячую руку несчастного за свои неосуществленные амбиции тирана, являющегося рабом своих пороков, и мелкого беспокойного авантюриста, считающегося только с самим собой. — Отлично, — тем временем продолжил он. — Все, что ты можешь: закатывать глаза и уходить от темы. Вечно собранная и непробиваемая Пеппер Поттс. — Возникал вопрос, как он умудрялся не захлебываться собственным ядом. — Или нет. Слово «фригидная», наверное, подойдет больше. Рот на секунду приоткрылся, но я не нашла слов. Или не захотела их находить. Только прикрыла его обратно и стиснула зубы так, что боль перекрыла разрастающуюся в груди бессильную ярость, став ощутимой. Ну, нет. Пусть катится со своей спесивостью к черту. — Что, нечего добавить? — выплюнул в спину, когда я была готова подхватить пальто и выйти на улицу. Не важно, что к вечеру воздух охлаждался почти до уровня февральского, и что мягкие островки-остатки снега, таявшие днем под лучами теплого медового солнца, с заходом оного застывали, превращаясь в неровные ледышки, на которых можно было с легкостью распластаться. Только бы подальше от него. Не слышать, не видеть, не знать. — Или так задевает правда? Скажи, Роджерс уже привык к твоей бесчувственности? Или у вас с ним что-то вроде извращенной половой совместимости для старомодных ископаемых, и его устраивает пятнадцатиминутный… Руки взметнулись почти автоматически. Я даже в полной мере не осознала, что собралась сделать, когда развернулась и с трудом заставила себя не отступить — так близко оказались полыхающие обжигающим гневом глаза, — а в следующий момент уже замахнулась, чтобы пихнуть его, будто бы потеряв контроль над собственным телом. Надо бы попросить Майка дать несколько повторных уроков из полицейской академии на тему «как правильно бить людей и ломать вещи». Руки зависли в воздухе, сжимаемые непривычно стальной хваткой. Фантастическая реакция. Мелко подрагивающие пальцы. Отрезвление. Я чувствовала его дыхание на своем лице. Заходящееся, прерывистое. Он не верил. Возможно, не успел переварить информацию о том, что только что произошло. — Ты, — а голос — такой надломленный, до отчаяния и тупой задушенности. Соберись, Поттс. Возьми себя в руки. Не дай ему снова тебя уничтожить. — Ты можешь говорить эти гадкие, мерзкие вещи всем своим проходным девушкам, но упоминать в одном контексте меня, или Стива, или кого-нибудь еще с этой пошлой порнографией не смей. Может, это прозвучит самоуверенно, но я все еще по каким-то причинам остаюсь твоим другом, и, думаю, хорошим другом. Я не одна из твоих девочек и не заслужила такого отношения к себе. Я видела, как он реагировал на слова. Практически закипел. Это стихийное бешенство во взгляде ощущалось всей кожей, горело на лице и обжигало место, где соприкасались наши руки. Он как раз определенно намеревался шагнуть ко мне, когда я вырвала кисть из его захвата и яростно впечатала ладонь в грудь. — Господи! — собственный вскрик показался чужим, отдался в барабанных перепонках и во всей голове, заставляя Старка остановиться. Я слабо дернула плененной рукой, и только тогда он понял, что сжал пальцы слишком сильно. Снова толчок — только уже двумя. — В чем твоя проблема? Зачем ты вечно все портишь? — я не пыталась достучаться до него с какой-либо истиной или добиться ответов — лишь давала волю бесконтрольно льющимся словам, сглатывая колотящееся в глотке сердце. — Не надо меня трогать! Тронул. Посмел. Одним ловким маневром перехватил руки и прижал бессильно трепыхающиеся запястья к грудной клетке, возможно, не специально, и все же толкая к двери. Спина уперлась в твердую поверхность. Я беспомощно прикусила губу, и его взгляд моментально съел этот жест. На щеках заходили желваки. — Даже не думай, — почти неслышно. В полутьме единственного горящего торшера блеснули его глаза. Так близко. Такие затягивающие в свою темную, порочную глубину. Я попыталась отстраниться, но лишь вжалась затылком в дверь сильнее. Мне просто нужно больше воздуха. Просто подальше от него. Сопротивляться — если не ему, так самой себе. — Я бы не назвал это дружбой, — голос Тони был тихим и слегка задыхающимся. — Ты говорила… — он не закончил фразу, качнувшись вперед и замерев в нескольких сантиметрах от лица. Теплые, мягкие пальцы. Путаница собственных волос на плечах. Длинные подрагивающие ресницы напротив и набат сердцебиения в ушах. — Пусти, — хрип такого непривычного голоса, совсем тихого, сочащегося злобой и обидой. Его запах, от которого ехала крыша, накрывал с головой. Он слегка наклонился, и глаза оказались почти на одном со мной уровне. — Я не девочка на одну ночь, — беззвучно, на грани сомнения, было ли это действительно произнесено вслух. И вдруг, так же тихо: — Я знаю. Рот приоткрывается в очередной попытке выразить протест, но Тони поднимает руку и неуверенно касается щеки, оглаживая совсем рядом с губами. Смотрит в глаза. Прямо, в упор, отчего в груди щемит от эмоций, и я слишком быстро тону в этом взгляде. Веки вздрагивают и опускаются, когда он целует осторожно, почти не раскрывая рта, вызывая бешеную дрожь где-то глубоко внутри от нежности, так ему не свойственной. Нежности до сдавленного дыхания. Замирает, а затем обхватывает лицо и настойчиво тянет на себя. Я не сдерживаюсь — срываюсь на дрожащий полустон. Его язык скользит внутрь, вызывая тонкий всхлип. — Стой, — на выдохе, в едва разомкнувшиеся губы. Пальцы замирают на его груди, чувствуя, как сильно бьется его пульс, посылая коже дрожащие импульсы. Не остановился. Притянул к себе, обхватил рукой за шею, зарылся в волосы. Ворот застегнутой на все пуговицы рубашки неприятно душил, однако он вдруг несильно потянул за пряди и вынудил откинуть голову, а в следующий момент врезался губами с такой бесконтрольностью, что затылок стукнулся о деревянную поверхность, и в горле застряло задушенное восклицание. На грани укуса. Это было ненормально. Сплошное сумасшествие — все, начиная от губ, накрывающих слишком хаотично; глупых лихорадочных мыслей, совершенно пустых и ненужных; рта, что буквально терялся под его напором; сбившегося дыхания; груди и живота, прижатых к нему слишком тесно. Он толкнулся бедрами, впечатывая меня в дверь. Отрываясь от поцелуя, глядя в глаза. Пальцы впились в его плечи, в ткань этой чертовой белой рубашки с завернутыми до локтей рукавами, комкая, заставляя прижиматься ближе, когда он вдруг начал медленно двигаться. Скользя пахом по животу и бедрам, с силой проводя ладонями вниз, по ребрам, к тазовым косточкам. Нет. — Тони… Он не слышал. Или не слушал. В собственных ушах исполински шумела кровь. Нельзя. Пожалуйста. Хочется. Прижимает к себе так сильно, что почти больно. И тем разрушительней оказывается стук из внешнего мира, выбивающий из головы абсолютно все мысли, когда-либо там бывшие. — Старк! Ты — конченная сволочь, знаешь об этом? — настойчивая атака в направлении двери с обратной стороны повторилась. Я не помнила себя и как умудрилась выскочить из его рук, на подгибающихся ногах удаляясь куда-то к кровати и бессильно плюхаясь на покрывало. — Открой эту чертову дверь, иначе… Тому, что должно было произойти в противном случае, не довелось быть озвученным. Тони дернул ручку резко. Я не могла видеть взора, обращенного к возникшей на пороге Наташе, но воображение успешно дорисовало тот вкупе с гробовым молчанием, воцарившимся в следующую же секунду. Случаи, когда он не отвечал на выпады, можно было пересчитать по пальцам. И только когда дверь за ним захлопнулась громко и яростно, в груди что-то оборвалось. Я бездумно прижала ладонь к губам, на которых все еще будто парили призрачные ощущения поцелуев. Невероятно хотелось разрыдаться. Забыть его вкус, который намертво въелся в язык. — Я не вовремя? — Нет, он, — попытка улыбнуться настолько жалкая, что тошно от самой себя. — Он всегда такой. Не принимай на свой счет. Почему человек не может сжиматься по желанию до размеров атома и теряться в пространстве? Кажется, я была готова продать душу за такую возможность. И пусть я бы навсегда осталась в квантовом мире. Пусть. Только бы не здесь. Ибо я не уверена, что смогу выдержать эти американские горки.