Мое побережье

Ты мне нужен сегодня ночью больше, чем когда-либо. Твоя любовь как тень, которая постоянно на меня падает. Мы живем как искры у пороховой бочки.

Bonnie Tyler — Total Eclipse of The Heart.

Звонок в дверь заставил меня потерянно моргнуть и оторваться от созерцания младшего братишки Хэппи, который увлеченно играл с двумя фигурками динозавров. До чего же здорово ему — воображение рисует целые вселенные, а игрушки кажутся чем-то гораздо большим, нежели простыми кусочками сшитой ткани, набитой ватой изнутри. Хоган, взволнованно одернув пиджак, двинулся к прихожей. Мы условились, что поедем на выпускной втроем. «Я приду к Хэппи, и ты нас всех заберешь, — я нарезала круги по комнате, прижимала к уху телефон и рассеянно пожимала плечами, не думая о том, что Старк меня не видит. — Это удобно». На самом деле, истинная причина крылась в том, что в одиночку Хоган ни на какой выпускной бы не пошел, и Тони, кажется, тоже это понимал. Он наотрез отказался искать себе пару, аргументируя это тем, что ни одна симпатичная девчонка не осталась без парня (чтобы можно было с ней феерично заявиться «назло Кристи»). По-моему, он просто занимался поисками предлогов, под которыми смог бы остаться дома. Такой роскоши не могла ему позволить ни я, ни Старк. Под угрозой того, что Тони угонит самолет Говарда и организует собственную вечеринку в честь Гарольда Джозефа Хогана, Хэппи смиренно обратился к шкафу, где уже давно ждал своего часа идеально выглаженный костюм. — Выглядишь авантажно, — я сидела на его расправленной кровати да честно пыталась подбодрить хоть немного, — и мужественно, — сочла нужным добавить, наблюдая его кислую мину. — Главное: держись уверенно и не подавай виду, что ты чем-то расстроен. Ты всю жизнь прожил плечом к плечу с Тони Старком. Вспомни, как он себя ведет, и хотя бы на один вечер притворись довольным жизнью мудаком. Кристи еще пожалеет, что вы разбежались. Хэппи моим словам, возможно, поверил. По крайней мере, лицо его разгладилось, и он даже направился к зеркалу, поправляя без прочего идеально уложенные гелем волосы. Сказать, что о своем внешнем виде я пеклась гораздо меньше — не сказать, в общей сложности, ничего. Солнце с обеда распалилось во всю, и планы о том, чтобы попросить Лесли накрутить мне волосы красивыми волнами, разрушились, словно карточный домик — уже к вечеру старательно воссозданный объем развалился, локоны распушились, и то, что творилось на голове, можно было назвать в лучшем случае «художественным беспорядком». «Естественная волна», — подбадривающе улыбалась Ли, однако инспирировали меня ее успокоения не сильно. Никакие средства не спасали укладку в такую погоду — только усугубляли ситуацию, и от утяжеляющих лаков, гелей и пенок я решительно отказалась. А о том, чтобы делать до ужаса мудреную прическу в салоне, не шло и речи. Во-первых, озаботиться этим вопросом следовало бы как минимум месяц назад. Во-вторых, на кой мне прическа, с которой я буду опасаться даже в машину сесть? Зимний бал дал мне понять, как девочки нашей школы любят выряжаться. Я смирилась с тем, что не стать мне главной звездой выпускного вечера, а, значит, нет смысла убивать на подготовку к празднику весь день. От этого было бы вдвойне обидно. Я не замазывала лицо огромным количеством косметики. Да, я знала, что более чем наверняка пожалею о своих неразумных действиях, когда увижу других девчонок, но… я — это я. Опыт дня рождения Старка доказал, что никакой макияж, никакие короткие платья не сделают меня другим человеком. Только чувствовать себя буду неловко. Слегка подкрасила ресницы. Прошлась по скулам кисточкой с румянами. Совершенно по-варварски, пальцем, нанесла на веки чуть мерцающие тени. Все. Даже не стала перекрывать лицо пудрой — веснушки отвлекали внимание от неумелого макияжа. К тому же, кто знает, как долго я пробуду на этом вечере? Опыт всех вечеринок подсказывал, что вероятность, с коей я через пару часов позвоню отцу и попрошу забрать меня домой, близилась к отметке «100%». Откуда в столь знаменательный день на меня навалился пессимизм во вселенских масштабах, я не знала, но вдумываться не собиралась. «Большие торжества» редко заканчивались для меня чем-то хорошим. Свет в гостиной Хогана оказался достаточно ярким, чтобы под нежно-сиреневой вуалью подола можно было различить очертания нижнего белья. Лесли купила мне какие-то бесшовные трусы телесного цвета, и дурацкие стринги стесняли каждое движение. Мне буквально хотелось засунуть руку назад и придерживать их за шлейку, чтобы они не провались… по своему прямому назначению. Озаботиться наклейками на соски я опрометчиво забыла. Я рассеянно поправила бретельку и в который раз оглядела грудь, думая. Бесконечно думая о том, не сильно ли она просвечивается. И кстати, да, взгляд Майка, когда он увидел свою полуголую дочь, дорогого стоил. Хоган отворил дверь, и с порога послышался голос Старка, вопрошающего, готовы ли мы. Теоретически — да; эмоционально — вряд ли. Волосы вились в разные стороны от жары и напоминали тщательно разворошенное птичье гнездо. Заслышав вопросительное: «Пеппер?», я поспешно отмахнулась от Хэппи коротким: «Две минуты!» и опрометью бросилась к сумочке, отдаленно благодаря миссис Хоган за то, что она предусмотрела наличие зеркала в гостиной. Аккуратно заколоть передние пряди на затылке не удалось, зато получилось «усмирить» и собрать водопад мягких волн в подобие небрежного пучка. Ладно. Хуже, в любом случае, уже быть не может. Выбегая на крыльцо и скоро прощаясь с миссис Хоган, я старалась не смотреть на Старка, который выглядел до зубного скрежета идеально. Серебристые, блестящие босоножки на маленьком каблучке отбивали дробь шагов. Я придерживала длинный прозрачный шлейф, чтобы он не волочился по земле и не запачкался раньше времени. — Пру, — его рука поймала меня прямо перед захлопнувшейся у самого носа дверью авто, за которой успел скрыться Хэппи. — А поздороваться? — Мы виделись… — «несколько часов назад» так и повисает в воздухе, когда взгляд упирается в его грудь, где на лацкане пиджака, на булавке, красуется белоснежный цветок. Осознание накрыло, словно мне вылили на голову ведро ледяной воды. Вот дьявольщина. — Согласно традиции, — нараспев протянул он, явно пародируя Нору Уэшвилл, — девушка дарит парню бутоньерку, которую он должен приколоть к своему пиджаку, — пальцы подхватили мою кисть, — а он ей в ответ — вот такую… хрень, — Тони непривычно аккуратно надел мне на запястье браслет с бледно-сиреневой ленточкой. — Вы последнее время так рассеяны, мисс Поттс. Было чудовищным преуменьшением говорить, что я сгорала от стыда. Не удосужилась вспомнить про поганые бутоньерки. Вот же… зараза. Однако изумление, которое охватывало меня при взгляде на изящную лилию, перекрывало прочие эмоции. — Они… — я даже поднесла цветок к лицу и понюхала, — настоящие? Он, не выпуская моей ладони, небрежно сморщил нос. — С благодарностями — к Джарвису, это его идея. Я всего лишь исполнитель, — в карих радужках ярко играло огненно-рыжее закатное солнце, даря им причудливые янтарные блики. — Ты такая красивая. Бам. Шелестящим шепотом в самый мозг, под кожу, прогоняя по венам. Так, будто громкость его тона что-то кардинально и бесповоротно изменит. Пошатнет хрупкость момента. Закат играл в его каштановых волосах и мазал персиковыми оттенками по щекам. Тони скользнул взглядом по тонким бретелькам платья и переключил внимание на прическу, вдруг нахмурил брови. Секунда — и пальцы свободной руки заправляют короткую волну, выбившуюся из жалкой пародии на пучок, за ухо. Он замер, не убирая ладони с шеи, и я почти успела открыть рот, дабы вымолвить какую-нибудь несусветную чепуху, как ситуацию спас Хэппи, по-хозяйски открывший окно и заявивший, что ему крайне дискомфортно «париться» в салоне без кондиционера. Не услышать привычный «длинноволосый рок» оказалось странным — радиоведущая тихо вещала последние новости, пока мы отъезжали с парковочной стоянки Хоганов.

***

Как правило, в крупных городах выпускные вечера проводятся в старательно вылизанных гранд-отелях, с вездесущим лоском, и характеризуются непомерными затратами со стороны разоренных родителей, однако в Маунт-Верноне его размахи ограничились местным подобием ресторанчика едва ли не за чертой города. Провинциальный шарм? Впечатление зависит лишь от степени вашего романтизма. Здание напоминало эдакий придорожный отель где-нибудь на окраине Англии. Ресторан ютился среди высоких изумрудных елей да многочисленных диких папоротников. Его украсили сияющими гирляндами, на которые явно не скупились — обмотанными золотистыми огоньками оказались даже кусты у входа. «Зоной для худшего фото в вашей жизни», как я ее мысленно окрестила, оказалась небольшая арка на задней стороне кафе. Хэппи не успел проскочить мимо, как наверняка рассчитывал — Тони поймал его и утянул под арку, чрезмерно приторно даже для него улыбаясь замершему с камерой наготове фотографу. Щелчок. Я едва успела придать лицу более-менее вменяемое выражение, дабы потом не было мучительно больно разглядывать снимки с выпускного. Мы втроем. Быть может, последний раз вместе. Корабль зашел в гавань, и он уже не отплывет со следующим приливом: правая рука Капитана присоединится к другому экипажу, а самому Капитану откроются для бороздения все семь морей. Ну, а я? Я остаюсь в порту, дав обещание не сводить глаз с горизонта. Тем не менее, я не жалела ни о чем. Фуршет оказался не таким дурным, как я о нем предубежденно думала. Мы с мальчишками облюбовали столик подальше от сцены, где со спокойной душой и за отвлеченными разговорами поглощали имевшуюся в наличии еду, а Тони умудрился где-то украсть целую тарелку канапе. — Что? — с искренним изумлением обращался он ко мне, точно его, в самом деле, удивляло мое непонимание. — Закуска никогда не бывает лишней, — и, словно в подтверждение своему умозаключению, Старк, рассеянно оглядевшись, изъял из внутреннего кармана пиджака изящную… фляжку. Дьявольскую фляжку. — Совсем с головой поссорился? — я зашипела на него и отчаянно завертела головой, опасаясь, как бы кто не заметил. Но, похоже, ребята за крайними столиками поголовно только и занимались тем, что начинали вкушать «веселье». Подкрепляя все мои опасения, Хэппи с притворным таинством задел меня локтем и продемонстрировал наличие в своем пиджаке точно такого же кармашка. — Какой идиот приходит на выпускной неподготовленным? — весело хмыкнул Тони и отхлебнул из своей фляжки. О, он еще и веселится! Какая потрясающая наглость. Слабо утешало лишь то, что фляжка была очень маленькой. Недовольно насупившись, я откинулась на спинку стула и стащила с тарелки виноград. Ну, нет. Пусть творят, что им заблагорассудится. Только я в этом не участвую. Дискобол крутился в центре, под потолком, придавая помещению некий шарм «дискотеки, как она есть». Танцы под музыку, проигрываемую по радио каждое утро и оттого успевшую набить оскомину, — развлечение, надо сказать, крайне сомнительное. Но ребята покорно дрыгались под незатейливые мотивы, а маленькие серебристые блики большого шара играли на платьях девушек. Я бесцельно разглядывала прозрачную скульптуру дельфина, скромно ютившуюся в углу и подсвечивавшуюся светло-голубым мерцанием то ли снизу, то ли изнутри. Первый вариант казался мне более вероятным, ибо застывшие очертания воды, из которой он выныривал, сияли особенно ярко. А ребята с моего потока совсем не менялись. Все те же стайки щебечущих девчонок. Тот же эксцентричный кружок танцующих парней с отросшими в лучшем духе восьмидесятых волосами из класса информатики, которые веселили себя тем, что по очереди передавали друг другу круглые солнцезащитные очки и, не прерывая танца, издавали какие-то странные звуки. Тони пригласила на белый танец девочка в прямоугольных очках с крупной оправой. Мы пересекались на физкультуре, и она была… как бы сказать помягче, как Юджин. Может, поэтому я облегченно вздохнула, когда Старк с улыбкой согласился. Одному богу известно, сколько смелости ей потребовалось, чтобы хотя бы подойти к самому популярному парню в школе. Он вежливо протянул Матильде руку и проводил ее до танцпола, в самый последний момент оборачиваясь на меня. Я не сдержалась и тепло улыбнулась, кивая. Ты молодец, Тони Старк. Можешь ведь не быть самовлюбленным кретином, когда захочешь. Кто-то заказал песенку из фильма о Джеймсе Бонде. Помнится, кинокартины данного репертуара Хэппи тоже настойчиво уговаривал меня посмотреть, однако я так и не выкрала времени для великого агента. Тем более что предоставленный им список тянулся от скромной отметки «60-ые годы». Хоган заерзал на стуле. Почти показательно. Даже телефон, в который утыкался добрые полчаса, спрятал в карман. Я обреченно вздохнула и залпом осушила бокал с соком. Это его излюбленная тактика с далекого детства: молча смотреть на то, чего очень и очень хочется, почти не моргая, в немом ожидании, пока кто-нибудь заметит его пристальный взор и предложит столь горячо желаемое. Да. Мистера Бонда он, наверное, любил больше, чем вестерны. — Пойдем танцевать? — я отставила пустой бокал на тонкой ножке. Напряжение, с которым Хэппи вглядывался в толпу, казалось мне трогательно-забавным. И напускное равнодушие, которое ему не удалось скрыть — почти комичным. — А? — он живо повернулся ко мне. — Пойдем, почему нет. Когда неподалеку маячит медленно двигающаяся в такт музыке макушка Тони, мы останавливаемся. Хэппи топчется неловко: грация никогда не была его коньком, но он не нарушает дистанцию и не пачкает подол моего платья, и уже за это я ему благодарна. В толпе взгляд цепляется за Нору Уэшвилл, жмущуюся в танце к капитану нашей школьной команды по футболу. Неприятно это признавать, но выглядела она потрясающе: в солярий явно было вложено немало средств, а в салон, где она делала макияж — и подавно. У Норы было красивое, коралловое платье, слишком идеально подходящее ее коже и светлым волосам. Украшенная бисером широкая «петля» обвивала ее шею. У платья была открыта спина, и, когда Нора кружилась в танце, от нее было сложно отвести взгляд. Тихо вздохнув и почувствовав, как волна разочарования грозит затопить меня с головой, я поспешила отвернуться от вальсирующей пары и протянула руку к затылку. Легкий щелчок блестящего «крабика», и то, что когда-то было кудрями, плавными волнами рассыпается по плечам. Матильда Брок выглядит счастливой. Она рассеянно вертит головой, щурится, когда прожектор выхватывает из темноты ее лицо, и в какой-то момент даже отрывает ладонь от плеча Тони, чтобы помахать своей подруге, сразу же, правда, возвращая руку в исходное положение. Интересно, что было бы, если б мы не встретились тем днем на детской площадке? Я стояла бы где-нибудь поодаль, в самом темном углу, возле, предположим, той статуи с дельфином? Наверняка смотрела бы на него — недостижимую мечту, эдакий сказочный идеал, не знала бы о нем совершенно ничего, кроме имени и марки автомобиля, и посему была бы очарована им абсолютно и бесповоротно. Слепые фантазии тем и прекрасны, что в неведении истины ты готов держаться за них бесконечно долго. А если б я узнала о том, каков Тони Старк на самом деле, позже? Держу пари, возведенный на пьедестал образ обрушился бы на мою голову с такой силой, что я еще долго не смогла бы отойти от шока. Матильда Брок никогда не узнает того человека, который с напускным интересом делает ей комплимент. Чему Говард Старк действительно научил своего сына, так это держаться на публике в амплуа образцовой безупречности и безукоризненно улыбаться в лицо даже тем, кому бы хотелось выбить зубы. Не то чтобы Тони был форменным лицемером: бунташный норов и неизлечимая мания озвучивать собеседнику в лоб все свои мысли значительно усложняли задачу. Однако в добродушном расположении духа он мог быть удивительно покладистым снобом. — Знаешь, я не против, — внезапно произнес над ухом Хэппи, вырывая меня из вороха размышлений. — Что? — Ты и Тони, — он пожал плечами, отчего моя ладонь немного съехала. — Я не против, если тебя это беспокоит. С тобой он становится лучше. Туше. Вот так просто. Лучше. Хэппи пристально пялился в стену, словно ничего увлекательней в собственной жизни не лицезрел. Я нервно облизнула губы, чувствуя, как румянец приливает к щекам. — Откуда… — Откуда я знаю? Не смеши, — уголки его губ дернулись вверх, — я же не совсем дурак. Я знаю, что означает этот взгляд, когда он на тебя смотрит. Этот взгляд? Мне чуть не сделалось смешно. Последнее время я была чрезмерно подвластна истеричному веселью. — Все не так. Мы… это просто его игры, — и в горле вдруг встал тугой ком, — не больше. Любопытство и тяга к запретному. Слух уловил протяжный вздох. Не исключаю, что Хэппи не горел желанием разбирать эту тему по косточкам — или, по крайней мере, не был готов. — В таком случае, он сильно заигрался. Хоган показательно отвернулся, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Я не могла его винить: длительные полемики о чувствах, тем более — не его, всегда давались моему лучшему другу с трудом. Сильно. И Хэппи даже не представлял, насколько. Когда ди-джей сделал музыку тише, готовясь сменить композицию, а в зале потухли прожектора перед тем, как загорелся бы свет, я пришла к выводу, что во фляжке Хогана имелось слишком много содержимого, чтобы пить его в одиночку. Мы сидели с бесконечно тоскливыми минами вдвоем, пока Старк танцевал под явно окрыляющие его, резвые мотивы. Хэппи полностью погрузился в свой мобильный и лишь сообщил, что ведет крайне странный и неотложный диалог, не оставляя мне альтернативы, кроме как бездумно пялиться в зажигающую толпу. Вот тебе и выпускной. Чьи-то ожидания не оправдались, не так ли? А, впрочем, на что я рассчитывала? С таким настроением не то, что веселиться — из дому лучше не выходить. Слегка запыхавшийся Старк закрыл своим корпусом мерцание дискобола. Он что-то пробормотал про жару и ослабил узел галстука. Внезапно захотелось, чтобы он ушел. Никого, к великому сожалению, кроме себя, винить в сложившейся ситуации я не могла: надо было сразу думать головой и соврать, что меня уже пригласили. Не пришлось бы мучиться. И с выбором платья, и с видом его безгранично довольного жизнью выражения лица. — Все нормально? — вопрос смутил эффектом неожиданности. Я растерянно моргнула, на секунду подумала отмолчаться, но Тони наблюдал за мной в упор, терпеливо ожидая ответной реплики. Я потянулась к фляжке Хэппи и коротко буркнула: — Нет. Нет, ненормально. Я просто чувствую себя угрюмой дурнушкой. Он ждал объяснений. Как досадно, что я не спешила его ими одаривать. Тони приоткрыл рот и набрал в легкие побольше воздуха, однако возымел неосторожность скосить взор в сторону. — О, — многозначительно проронил он, наблюдая за девушкой в ярко-красном платье. Я проследила за его взглядом и тоже замерла, напряженно ожидая, чем же окончится новоявленное представление. Удивленным не выглядел только Хэппи, который спрятал телефон в карман и с чрезмерно гордым видом одернул пиджак. Ступор Старка длился недолго: — Посмотрите, кто к нам идет. Можно, я ее пну? Директору скажу, что так и было. — Тони! Возмущенное шипение Хэппи не произвело на него никакого впечатления. Старк, беспечно пожав плечами, сложил руки на груди и состроил воинственную гримасу. К нашему столику приближалась Кристи Такер. Видно было, что уверенностью она не лучилась, а выражение лица Тони наверняка выжимало из нее последние капли решимости. Думаю, я понимала Старка. После того, как Хэппи поделился со мной в подробностях, что именно она ему говорила и как себя вела, руки у меня начинали банально чесаться при виде чрезмерно залитой лаком прически. — Привет, — Кристи обращалась ко всем нам, и все же взгляда в сторону Тони благоразумно избегала. — А… Хэппи? Мы, как по команде, повернулись к Хогану. Выглядел он то ли пристыжено, то ли растерянно — вполне естественно для человека, который совершил какой-либо проступок крайне необдуманно. А в том, что поганец сорвался и написал ей, либо же ответил на присланное сообщение, я не сомневалась: эмоции Гарольда Хогана, как правило, светились яркими неоновыми буквами на лбу, и среди них мелькало опасливое: «Пеппер-меня-убьет». — Я отойду, — он сдвинулся на стуле так резко, что скатерть едва не поспела следом, — ненадолго. Если брать во внимание взор, коим Тони одарил фигуру Хогана, то пожелать последнему можно было бежать отсюда как можно быстрее и на как можно больший промежуток времени. Кристи семенила впереди него, очень скоро теряясь в танцующей толпе. Будь раздражение Тони материально, оно бы давно потеснило меня на стуле, если не вдавило в ближайшую стену. Он бодро отхлебнул из своей фляжки и с излишней ретивостью сунул ту во внутренний карман пиджака. Я устало вздохнула. Ну, что я могла сделать? И с первым, и со вторым. Казалось бы, таким упрямцам просто противопоказано контактировать на короткой ноге — не то, что дружить, — однако они умудрялись. «Послушай женщину и сделай по-своему» — да, Хэппи, ты оставался верен своим «традициям», на грабли которых уже столько раз напарывался, внимая впоследствии моему: «Я не буду говорить, что я не предупреждала». Ноги Старка под столом едва не осатанели, то елозившие по полу, то гневно стучащие коленками о ножки попавшейся под раздачу мебели. Я одарила горестным взглядом маленькую вазочку с цветами, вода из которой грозила вот-вот перелиться через край. Тони, кажется, тоже на нее смотрел. И мысленно обрывал лепестки, потроша несчастное растение на кусочки. Я наблюдала за ним несколько секунд. Нетерпение неумолимо закипало внутри, однако язык не поворачивался — честное слово! — произнести то, на что не хватало духу. Создавалось впечатление, словно я со скоростью света перенеслась на несколько лет назад. И снова сердце заходится от глупого девчоночьего волнения, когда ты остаешься один на один с парнем, вроде Тони Старка. И — так нелепо — отчего-то застревают в глотке любые слова, покуда мозг уже сорвал воображаемый голос, крича изо всех сил: да скажи ты что-нибудь, наконец! Вглядываться в напряженный профиль не сыскивалось сил. Нельзя его долго оставлять наедине с угрюмыми мыслями. Глядишь, надумает того, чего никогда не было и в помине. Несуществующая чаша с терпением переполнится. А контроль Тони терял очень быстро — это сравнимо с тем, чтобы держать в руках гранату и в ступоре ждать, когда рванет. Именно поэтому стиснутые губы разжались, а язык несмело шевельнулся во рту: — Не хочешь потанцевать? — М? — Выпускной, танцы, — желание отвернуться в момент, когда он встретился со мной взглядом, с трудом удалось перебороть. Сработало: Тони мигом отвлекся от размышлений, приступая к бурной двигательной деятельности, словно в мозгу что-то резко щелкнуло. — Да-да, идем. Я ужасный кавалер. Как ты меня терпишь? — Так же, как и все двенадцать лет. От его смешка сдавливающая горло рука напряжения немного разжалась. По крайней мере, в моем арсенале имелась одна идея в отношении того, как развеселить Энтони Эдварда Старка. Непривычный огонек озорства распалялся внутри. Наблюдать его на мгновение растерявшуюся мину, когда я коротко приказала «ждать здесь», а сама, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, направилась к ди-джею, было истинным удовольствием. Старая, как моя жизнь, музыка. Изобретения, смысл которых понятен в лучшем случае только ему самому. Автомобили стоимостью, за которую можно отстроить себе приличный дом с первоклассным ремонтом. Фильмы, наполненные бесконечными перестрелками и погонями — в этом был весь антураж того Тони, которого я знала всю жизнь. Когда я спустилась к танцполу, а первые мотивы саундтрека к «Рок-н-ролльщику», затертому в его кино-коллекции до дыр, огласили помещение, Старк вдруг рассмеялся. Мне никогда не приходило в голову, что он умеет танцевать. По-настоящему — не нелепо дрыгаться под музыку, а осознавая каждое свое движение и ведя партнершу в сумасшедшем ритме. Это не стало неким изумительным открытием вечера — мне было известно о Тони практически все, включая те несколько дней, когда Мария пыталась обучить его игре на фортепиано, однако закончились уроки музыки для маленького Старка так же быстро, с какой быстротой пальчики могут экспрессивно выдать по несчастным клавишам «бам!», представляющий угрозу поломки многострадального инструмента. Уместней выразиться, я никогда не задумывался о его талантах в данной области всерьез. Не представало случая. А теперь… Он держал меня за руки и причудливо перемещался по некой четкой траектории, умудряясь не задевать в толпе ребят. Громко подпевал музыке, отчего у меня болели скулы улыбаться. Поднимал руку, позволяя мне под ней вертеться на манер юлы, а затем привлекал к себе за талию и вдруг начинал кружить, отчего я едва не запиналась и лишь выдавала полу-возмущенное: «Тони, я сейчас упаду!». «Ты такая клевая!»* Разумеется, не падала. Не уставая смеяться. «Ты такая зажигательная!» Старк глубоко заблуждался — он был потрясающим кавалером. Тони поймал в воздухе мои ладони и переплел пальцы, вынуждая придвинуться ближе. — У меня есть план! — заговорщицки прилетело в растрепавшиеся волосы, в попытке перекричать громкий припев. — Боюсь спросить, какой, — и снова лилия замаячила перед самым носом — почти можно почувствовать цветочный аромат. Почти. Потому что все существо затапливает его запах. — Он не очень хорошо продуман, и вообще идиотский, — откровенно признался Старк, самую малость отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза, — но бывало и хуже. Я подозрительно сощурилась, хотя Тони, наверное, плохо видел в доступном освещении мое выражение лица столь детально. Понимая, что моим связкам не под силу заглушить буйные мотивы, я привстала на цыпочки. Едва не пошатнувшись, когда его дыхание опалило щеку. — И тебе нужно мое согласие? Старк хмурился пару секунд. А затем небрежно бросил: — Не совсем, — и вдруг резко потянул меня прочь из толпы. Я успела заметить краем глаза Стивена, прислонившегося с бокалом сока к одной из стен. Он приветливо отсалютовал, на что я едва успела ответить со сконфуженной улыбкой — Тони шел слишком быстро, и даже на невысоком каблуке я едва поспевала за ним. «Будь моей, будь моей, будь моей маленькой королевой рок-н-ролла!» Прохладный ветерок приятно обдул лицо. Бархатная темнота ночи горела тысячами огоньков. — Здесь так красиво, — невольно вырвалось, когда мы оказались на улице, и взору предстали обмотанные гирляндами кусты у парковочной площадки. — Куда мы? Тони, остановившийся лишь затем, чтобы проследить за моим взглядом, вновь продолжил движение, не отпуская руки — на сей раз значительно медленней. Парочка девчонок, сидевших на свежем воздухе поодаль, кинули на нас взор со своей лавочки. Лиц в темноте не было видно. — Это сюрприз, — проронил он с непривычной рассеянностью, словно был чем-то чрезмерно озадачен. — Хочешь разделаться со мной под шумок? Исполнить, мол, давнюю мечту. Расправиться с Занудой Номер Один в его жизни. К счастью, Тони издал легкий смешок, разряжающий обстановку. — Почти. Если ты, конечно, не против, — он выпустил мою руку, остановился и развернулся. Карие глаза без толики прежнего веселья вглядывались в лицо, наверняка отмечая беспорядочное состояние того, что осталось от моей прически, и горящие от слишком быстрого танца щеки. Я сделала несмелый шаг навстречу, глупо качая непутевой головой, отчего-то не в силах что-либо вымолвить вслух. Это напряжение — оно вдруг появляется из ниоткуда, как если бы магниты, имеющие одинаковый заряд, попытались столкнуть. И оно стремительно набирает силу, когда тонкая шпилька вновь тихо стучит по асфальту, а из губ вырывается тихое: — Нет. Не против. Еще ближе. Оказывается, на парковочной площадке слишком мало воздуха — он просто исчезает, стоит поднять лицо и несмело встретиться с этим нечитаемым взглядом, от которого шевелится буквально каждый нерв под кожей. Не один Старк здесь заигрался. Его кивок получается слишком резким. Тони отступает, сторонясь и уступая мне проход к месту, где виднеется знакомая машина. Мысль о том, что надо бы предупредить Хэппи, мелькает на задворках сознания, однако улетучивается слишком быстро — с прикосновением теплой ладони к талии. Он открывает мне дверь и терпеливо ждет, пока я затащу шлейф в салон. «The Immigrant Song» его любимых «Led Zeppelin» звучит слишком громко, вынуждая сильнее вжаться в сидение. Некстати вспоминается, как мы смотрели однажды дурацкое видео, где под эту же песню выезжают на машине из-под моста смонтированные коты, играющие на барабанах и наяривающие лапами по гитаре. Сердце колотится. Попытки выровнять дыхание не приносят успеха. Пальцы стискивают маленькую сумочку сильнее, когда дверь со стороны водителя закрывается. Хорошим предчувствие было или же тревожным — самый сложный из вопросов, на который у меня не находилось ответа.

***

Дежавю из далекого декабря. — Не лучшее место для противоправных деяний. Здесь меня начнут искать в первую очередь, — пальцы одной руки сжимали приподнятый подол, другой — ремешки скинутых с ног босоножек. Тони обогнул автомобиль, небрежно щелкнув брелоком. Глаза блестели, однако улыбки на лице не замечалось. — Противоправных? — голос прозвучал совсем негромко, когда он оказался рядом. — Законом не запрещено воровать хорошеньких девушек с выпускного вечера. Шаг навстречу. Морской бриз нисколько не охлаждал горящих щек. Только трепал темные волосы и волновал тонкий подол, вызывая столп мурашек по коже. Ветер рвал ткань, отчего ноги оголялись полностью. Я как будто стояла в одном белье. — То есть, это часть твоего хитросплетенного коварного плана, — я не знала, задавалась ли вопросом или утверждала. — Не без этого. Мозг отказывался анализировать происходящее, и, наверное, это было к лучшему. Потому что я совершенно не понимала, зачем он отбирает у меня босоножки и приглашающе протягивает свободную руку. Ноги проваливались в песок. Тормозили. Коленки подгибались, точно рисковали сломаться, если он решится прибавить ходу. А уличный фонарик на веранде горел, служа путникам маленьким маяком. Декабрь и шапки сугробов. Стивен и Наташа, чьи шутливые «переругивания» уносит за море ветер. Метель за окном и выжигающий взгляд темных глаз. Здесь было слишком тихо. Бриз гулял по веранде, огибая плетеные кресла. Желто-оранжевый свет мазал ступени, приглашая войти. Один дом, но такой иной в разное время года. — Джарвис здесь? — первая фраза, пророненная после затянувшегося в пути молчания. Тони отворил ключами дверь, пропуская меня вперед. — Нет. Фонарь я еще вечером зажег, — добавил он, проследив за моим вопросительным взглядом, обращенным к маленькому «маяку». В гостиной горел электрический камин, а лестницу на второй этаж освещало тусклое бра. Тони небрежно скинул пиджак, пристраивая тот на крючок и давая мне возможность оглядеть непривычно пустое помещение да стряхнуть песок. Про «план» он явно не солгал. Становилось даже обидно от того, настолько я предсказуема, если Старку удалось все просчитать и заманить меня на подготовленную территорию. Вопрос, в который было бы заключено все негодование, не успел оформиться — фигура, показавшаяся на пороге кухни, держала в руках увесистую бутылку виски. — Медовый «Джек», — он гордо взмахнул сосудом с янтарно-золотистого цвета жидкостью. Светло-желтую этикетку венчала пчела. — Тебе должно понравиться. В противном случае, мне пришлось бы спиваться в одиночестве, — поделился Тони, словно прочитав каким-то сверхъестественным образом мои мысли. — Или с Хэппи, — я аккуратно пристроила сумочку на тумбе, шествуя вглубь гостиной. Подол невесомо тянулся следом. — Чтобы слушать его стенания о несостоявшейся личной жизни? — Старк шутливо фыркнул, а в следующий миг помещение огласил скрежет пробки. — Не лучшая альтернатива завершению выпускного вечера. Ладошка мигом взметнулась вверх и прижалась к губам. Тони, не получив никакой ответной реплики, обернулся, а затем напряженно нахмурился: — Что-то… — Мы пропустили церемонию выбора короля и королевы, — я осела в глубоком кресле, смотря на него, наверняка, взглядом, словно на Землю только что обрушился как минимум метеорит. Старк кусал губу, пытаясь понять, серьезно меня это беспокоит, или же я за мгновение научилась столь искусно притворяться. А потом вдруг прыснул, пристраивая бутылку на столик и… — Это важно! — он не успел раскрыть рта, как я бессильно хлопнула ладошкой по колену, не выдерживая от того, какой он непроходимый… — Пеппер, — Тони приблизился к креслу, грозной тучей нависая сверху. Или, разумней сказать, — волнующей тучей. Слова мигом улетучились из черепной коробки, уступая звенящей пустоте, которую медленно и стремительно затапливал этот терпкий кофе под рядом длинных, пушистых ресниц. Вздох — язык проходится по губам, магнитом перетягивая все внимание. — Это хрень собачья, — и в следующий момент они быстро мажут мои губы, не давая возможности опомниться или что-либо возразить. — У меня есть оливки и маленькие бутерброды с икрой! — доносится его стремительно удаляющийся голос, а затем слуха достигает хлопок дверцы холодильника. — Это в сто раз круче, чем визг Норы Уэшвилл, когда ей «неожиданно» нахлобучат на голову корону. Но если тебя это очень беспокоит, — я не заметила, в какой момент он успел отколоть с пиджака бутоньерку и мягко пристроить у меня на макушке. — Ты — моя маленькая королева рок-н-ролла. Поздравляю! Улыбка тронула губы. Губы, которые мелко покалывало от этого недо-поцелуя. Не стану говорить, что я всерьез волновалась об упущенном событии. Вполне возможно, Тони бы даже избрали королем. Но держать марку и вредничать для вида было практически жизненно необходимо. Привычка — страшная вещь. Бутерброды оказались лучшим дополнением разливающемуся по стаканам медовому золоту, которое на самом деле пилось неожиданно легко и умиротворяло своей мягкостью на языке. Я успела сползти с кресла на пол. Тони сидел напротив, прислонившись спиной к журнальному столику, который то и дело намеревался отъехать назад, пока, наконец, не плюнул на бестолковые попытки придвинуть его обратно и не растекся по ковру, опираясь на согнутую в локте руку. Тарелка с бутербродами беспечно покоилась на полу. Время от времени Тони обращался к телефону, переключая песни. Я рассеянно наблюдала за виски, огибающим стенки пузатого стакана. — Когда ты уезжаешь? — проронила давно вертевшийся на языке вопрос, внутренне сжимаясь от перспективы получить ответ, к которому я, судя по всему, была не готова. Худшая тема, какую только можно было затронуть. Тони уменьшил громкость музыки. Повертев шпажку меж пальцев, небрежно ткнул ту в первую попавшуюся оливку, да там и оставил. — Послезавтра. Утром, — глухой голос говорил сам за себя. — Быстро. — Да. И тишина. Разъедающая, как кислота, заползающая в каждую клетку и с шипением уничтожающая ее. Пусто. Пусто внутри, пустота вокруг. Я не хотела этого слышать. Не хотела думать, что стрелки часов неумолимо гонят вперед, не интересуются ничьим мнением, беспощадно отстукивают мерный, беспрерывный такт. Что все заканчивается слишком… быстро. До крутых спазмов и пощипывания в носу быстро. Если бы только время было резиновым. Имейся хоть один шанс растянуть сутки, вечер, час… но времени не оставалось. Его казалось чертовски мало для того, чтобы нырнуть в этот омут с головой и насладиться форменным безумием сполна. Или же взлететь до небес, почувствовав себя хоть раз в жизни свободной настолько, насколько может представиться возможным — от оков комплексов, недоверия, никому не нужных стереотипов и главное — груза последствий. Мало. Но немного его оставалось. Непозволительно немного, и все же. А когда вечер закончится — станет еще меньше. Либо не останется вообще. — Пеп… — Не начинай. Конечности затекли, ноги слушались слабо. Я поднялась с пола, делая несколько шагов от него и останавливаясь напротив камина, увенчанного фотографиями в рамках. Здесь Тони совсем ребенок — Говард подкидывает его у дома, и фокус размазывается на маленьких ручках, парящих в воздухе, подобно птичьим крыльям. Тут — уже постарше, увлеченно зарывшийся носом в инструкцию, а рядом разбросаны мелкие детали, местами собранные и напоминающие самолет. На следующем снимке значились Говард с Марией на каком-то приеме, и в самом углу можно было разглядеть Джарвиса. — Я говорил, как все будет, — слышится неожиданно ближе, и рука, замершая у фигурки декоративного рыцаря размером с ладонь, вздрагивает. Это было самым ужасным. Необходимость принимать его правоту на пару с собственной недальновидностью. Впитывать в себя ядовитое осознание, что самый бесшабашный человек на свете оказался рассудительней такой-вечно-правильной меня. Такой глупой. Неисправимой идиотки. Наблюдая боковым зрением, как Тони подходит к камину, я поспешила повернуться к нему спиной. Уж больно подозрительно краснели глаза, что стало бы видно даже в полумраке. — Я думала, что… — сглотнула; голос отказывался слушаться. Думала — что? Что ты вдруг можешь измениться? Что жизнь не может быть настолько гадливой, чтобы все происходило именно так? — Что в этом был смысл, — на грани шепота. Думала: между нами есть что-то. Что-то в том, как он заводился, когда я позволяла себе маленькие слабости в виде наигранно-заинтересованного общения с другими парнями. В несдержанных прикосновениях или во всех неприятных словах, после которых затылок горел от виноватого взгляда. Что-то, что не было бы плодом моего наивного воображения. И внезапно накатила дикая усталость. До чего мы докатились, а? Стоим здесь, вдвоем, пока все наши ровесники празднуют один из самых знаменательных дней за прожитый промежуток времени. Где твои нескончаемые подружки? Где моя родная, уютная клетка комнаты? Ничего из того, что было в порядке вещей столько лет. Мысли жужжали, а тем временем за спиной послышался шорох шагов, и сердце испуганной птицей провалилось в желудке, потому что чужие руки уцепились за плечи, резко разворачивая к себе. — Боже, Пеппер, — и тут же исчезли. Пальцы в утомленном жесте сомкнулись на переносице. — Ты до сих пор веришь этим идиотским сказкам, где все легко и просто? В «долго и счастливо»? — темные глаза впиваются в лицо, отчего буквально давящие на глазные яблоки слезы становится физически трудно сдерживать. — Я предупреждал, что это ни к чему не приведет, — он метался против камина, загнанно и напряженно. — Почему ты боишься просто попробовать? — Потому что это конец, Пеппер! — рука с силой впечатывается в спинку кресла, отчего то жалобно скрипит, и горячая капля разом слетает с накрашенных ресниц. — Это все… — злой шепот вырывается сквозь пальцы скользнувших по лицу рук. Молчит. Глубоко вздыхает, словно пытаясь усмирить внутренний ураган. — Я не смогу спокойно сидеть на другом конце штатов, не имея ни малейшего понятия, что здесь происходит. Приезжать на пару недель на каникулах… Не хочу давать обещаний, которые могу не сдержать, и не хочу отбирать у тебя шанс на нормальную жизнь и нормальные отношения с кем-то, кто тебе подходит. — А если мне не нужна нормальная жизнь с нормальными отношениями? Если… если мне просто нужен ты. Собственный голос еле слышный, но слова, сказанные искусанными губами, повисают между нами. И мы оба словно бы не знаем, что теперь с ними делать. То ли задохнуться от этой проклятой ноющей боли, впитавшейся, кажется, в сами кости, то ли безудержно трясти головой в надежде, что они вылетят из черепной коробки, и больше никогда не потревожат измученный рассудок. Он не двигается, дает молчаливое разрешение подойти ближе и уткнуться носом в плечо, позволяя легким заполниться терпким запахом виски, парфюма, оливок и едва уловимым — лилий. Затем, вздохнув, опускает ладонь на затылок и зарывается пальцами в волосы. Губы рассеянно тычутся в висок. Музыка, все еще тихо играющая в его телефоне, небрежно оставленном где-то на полу, дарила странную иллюзию покоя и в то же время сочилась горькой безысходностью. Закрыть глаза. Потому что невысказанное царапает горло, рвется наружу, не выдерживая более ни минуты в этом заточении. Выворачивает наизнанку сердце, которое не находит себе места, разбухая под ребрами до непозволительных размеров. Потому что, наверное, именно в такие моменты за человека говорит его душа. Когда нет сил молчать. И голос на грани слышимости: — Люблю тебя. Как шелест непокорных волн, неизменно прибывающих к своему побережью и разбивающихся о непоколебимую твердыню вековой неизбежности. Тони не говорит ни слова — лишь наклоняется и не дает наполнить легкие воздухом, перекрывая доступ к кислороду. Потому что даже самые страшные бури покоряются, находя на камень. Разлетаясь всплеском шипящих брызг. Я пошатываюсь, когда он с напором подается вперед, целуя и заключая в ладони лицо так сильно, будто за что-то извиняясь. Будто разметывая на клочки последние стены невидимых преград. И нечто внутри отпускает. На мгновение я забываюсь и перестаю понимать, где нахожусь. Только чувствую, как руки обхватывают спину и прижимают к себе, что хочется просто раствориться в нем, слиться с кожей, сойти с ума, но больше никогда не расставаться с этим запахом. И как шире раскрывается рот напротив, а теплый язык на пробу прижимается к кончику собственного. И более уверенным выпадом — следом. Одно крошечное движение — податься к нему. Вплотную. Неразборчиво скользнув ладонями по груди и обхватить прохладными руками оказавшееся слишком горячим лицо, пытаясь касаться как можно больших участков тела разом. Почувствовать ладонью пульс на шее. И, наверное, этот маленький жест становится последней каплей. Он срывается, толкает меня на себя, пытается отступить назад и сам же врезается в спинку кресла, теряясь в комнате. Сдавленно мычит в плотно сомкнутые губы — то ли от недовольства, то ли от того, как тазовая косточка под тонким подолом платья упирается от резкого движения в его пах. Пятится почти на ощупь к лестнице. Грохот — цепляется ногой за журнальный столик, и, кажется, раздается какой-то звон, но так и остается чем-то далеким и неважным, потому что руки, эти, блин, руки… я едва не спотыкаюсь о первую ступень, в последний момент подхватываемая Старком и прижимаемая к стене. Эти руки творили что-то невозможное. Нервно, судорожно задирая светло-сиреневую ткань, оцарапывая ремешком часов нежную кожу. Такие большие. Горячие. Пальцы впиваются в ягодицы, с силой подтаскивая к себе. И какой-то невнятный, полузадушенный звук исчезает под его ртом, когда затылок бьется о стену. Всякая мысль, появляющаяся в голове, моментально меркнет. На сей раз виной тому его губы — они лихорадочно скользят к шее, вжимаются, выносят мозги. Влажными касаниями языка. Прикусываниями, от которых хочется сжать пальцы на затылке и попросить сделать это сильнее. Больше. — Пожалуйста, — я не знаю, чего хочу от него потребовать. Но, похоже, он все понимает сам — понимает, потому что руки вновь одергивают платье, а в следующий момент подхватывают вверх, заставляя по инерции уцепиться ногами за его талию. Прижимают так плотно, что в голове на секунду плывет. Губы беспрестанно соскальзывают, неспособные продолжить поцелуй с каждой неладной ступенькой. За окном гудит ревучий раскат. Кажется, начиналась гроза. Тони с силой бьется спиной о дверной косяк в коридоре, не рассчитав траекторию. Грохот на секунду возвращает в реальность. — Осторожней, — шепотом. Слишком невинно целуя подставленную щеку. Будто не мои ноги оказываются до боли зажатыми между его корпусом и стеной. Подтянуться на руках скользящим движением вверх — и снова забыть собственное имя. Его быстрое дыхание опаляет разгоряченную кожу шеи. Такой… дурацкий кусок железки. Не дотянувшись до ремня, я в сердцах дернула вверх полы рубашки, чувствуя пальцами, как мигом напрягается раскаленная кожа живота. Материя податливо задирается, и можно наконец-то прикоснуться к обнаженным бокам и крепкой спине. Старк рывком оттолкнулся и в несколько шагов преодолел расстояние до двери, судорожно хватаясь за ручку. Щелчок — спина провалилась прямиком в пустое пространство. Ближе. Он нужен ближе. До скрученных легких нужен. Я изогнулась в его руках, рваными движениями стягивая платье. Поморщилась, поздно вспоминая, что забыла расстегнуть молнию. С секундным характерным треском ткань подчинилась и зашелестела к ковру, небрежно отброшенная в сторону. Тони издает странный звук, напоминающий то ли ругательство, то ли подобие рыка, и едва не падает на меня, в последний момент упираясь локтем в матрас. Ловя шумное дыхание и опаляя лицо собственным, неровным вздохом, когда пальцы наконец-то получают доступ ко всему телу. — Стой, — шепот, приказ. Рука легко подхватила талию и подтянула вверх, к подушкам, покуда свободная попыталась сдернуть покрывало. Я бездумно пнула подвернувшийся под ногу валик, помогая устранить мешающий комок ткани. Задохнуться — ноги вплотную прижимались к его бокам, а неладная пряжка царапала низ живота. Поерзать — так, что в промежность уперся напряженный член, и из губ вырывается хриплый выдох, потому что он вдруг кусает подвернувшийся подбородок. — Сними… — голос не слушается, а пальцы тянут вверх рубашку, — сними ее. Кольнувшее разочарование захлестывает ненадолго, уступая пониманию. Старк отстранился, принимаясь быстро расстегивать пуговицы на манжетах, и, боже, от этого остановилось бы сердце, если бы не заходилось в таком лихорадочном ритме. Нижние пуговицы застревают в петлях, не желая выскальзывать, подобно предыдущим. Тони выругался сквозь зубы, раздраженно стягивая деталь выпускного костюма через голову, и впечатался руками в подушки по обе стороны от моей головы. Он прав: это конец. Край; проклятая, звенящая в висках пропасть. Утягивает на самое дно — с тем, как он сжимает в ладонях грудь и остервенело целует, позволяет пальцам ухватиться за ремень его брюк, а затем, в каком-то нездорово-безумном порыве — скользнуть ниже, к бугру под плотной материей. И низкий, тяжелый стон заставляет испуганно прикусить губу, поднять взор и столкнуться с горящими глазами напротив. Почти дикими. Зацепиться за этот взгляд. Потому что — бог свидетель — я могла больше никогда его не увидеть. Наверное, от того руки принялись лихорадочно бороться с пряжкой, синхронно с тем, как Тони взялся стягивать тонкую полоску нижнего белья, не давая опомниться и смутиться — скользя открытым ртом от линии челюсти вниз, по выпирающим ключицам и к узким ребрам, обжигая рваным дыханием кожу, которая натягивалась на отчего-то дрожащем теле. Дождь усиливающейся дробью колотил по стеклам. Чувство, которое прошивает все существо, когда он касается ладонью влажного тепла, переворачивает все. Лицо горит так сильно, что впору удивиться, как не воспламенились ресницы. Какое-то слово — я не успела сообразить, что собираюсь сказать, — застревает в горле. Два пальца без ожидаемой боли скользят внутрь, заставляя дернуться, вынуждая все внутри напрячься, и отчаянно вцепиться в подушки, как утопающему. Тони катастрофически близко. Настолько, что смешивается дыхание. И я что-то ему говорю. Какую-то глупую, несусветную ерунду, воспаленный бред прямо на ухо пересохшими губами. Позвоночник выгибается над постелью, когда он начинает двигать пальцами сильнее и резче. Казалось, легкие нет-нет, да откажут. Просто пошлют меня к чертовой бабушке на пару со стучащим о ребра сердцем, грозящим пробить в грудной клетке дыру. Оставляя внутри лишь плавящее мозги желание. Низ живота свело, ноги вдруг дернулись, резко врезаясь в его бедра. В голове крутились… крутились какие-то мысли, напоминающие горячее марево, и… — Тони… Дыхание перехватило, а потолок перед глазами вдруг потемнел и поплыл. Как из-под воды — слышится голос Старка, хриплый, неузнаваемый. Где-то совершенно далеко, за пределами досягаемости и всяческого понимания. И вдруг — жалобный всхлип исчезает под жестким напором губ, одновременно с тем, как он входит в меня резким толчком. Продолжая что-то невнятно шептать, с откровенно паршивой выдержкой выстанывать в рот какие-то слова, влетать руками в натужно скрипящую спинку кровати. И этого так много. Это выбрасывает за грань, где на несколько бесчисленных секунд все перестает существовать. Он — повсюду. Вынуждающий задыхаться от своего потрясающего, напрочь уничтожающего мозги мужского запаха, не реагирующий на то, как я отчаянно сжимала его плечи. Не дающий привыкнуть к ощущениям совершенной заполненности, двигающийся с каждым толчком все размашистей. Я глухо замычала, от переизбытка эмоций кусая его нижнюю губу, когда Тони подхватил меня под коленом и закинул одну ногу на свой согнутый локоть так, что угол проникновения изменился. Встретиться глазами с его горящей темнотой. — Моя, — сбивчивым, полубредовым шепотом, своим невероятным голосом, — так сильно… боже… Он тихо стонет, в последний момент успевая рывком выйти и сжать пальцы на члене, кончая мне на живот. Бессильно наваливаясь сверху, утыкаясь лбом в шею. Я не знаю, сколько мы лежим так в абсолютной тишине, разбавляемой шумным, постепенно успокаивающимся дыханием, да шелестом разыгравшейся стихии. Тони одним тяжелым движением откатился в сторону и даже умудрился подтянуться головой к подушке. Он несильно отстранил меня, но лишь затем, чтобы в следующий момент протиснуть руку под мою голову и заключить в кольцо объятий, прижимая к собственной груди. Дышать при подобной близости было сложно, и все же я ни за какое золото мира не отодвинулась бы. Наверное, мои волосы лезли ему в лицо. Удобней устроившись у него под боком, я принялась лениво водить короткими ногтями по его спине, глупо улыбаясь, когда он промычал нечто одобрительное. И еще сильней — стоило ему взять меня за руку и подтолкнуть ладонь вверх, к голове, призывая запустить пальцы в волосы. — Ты засыпаешь? Ответом на тихий шепот служило слабо различимое «угу». Я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как сердце разрывается от бьющей фонтаном искренности. Тони был похож на большого ребенка, ревниво сжимающего своего любимого плюшевого медведя. Он не возразил, позволяя закинуть ногу на его лодыжку. Только слишком много волос на теле для ребенка. Скорее, неразумное дитя напоминала я, мечтающая остаться в этой кровати как минимум на вечность. Лежать с кем-то вот так было невероятно. Хотелось растянуть момент и запечатлеть в памяти каждую минуту сильнее, чем собственное имя. Да хоть бы я его совсем забыла. Лишь бы помнить, какая у него потрясающе гладкая кожа спины, и помнить, как немыслимо идеально находиться в его руках. Дыхание Тони постепенно выравнивалось, а тело расслаблялось. Прошел ощутимый промежуток времени, прежде чем я поняла, что он действительно заснул. По коже бежали легкие мурашки от ветра, задувающего в приоткрытое окно, однако встать, дабы захлопнуть створку, сил не нашлось. Я осторожно потянулась к сдвинутому куда-то в ноги одеялу и, стараясь не потревожить Тони, в несколько быстрых движений расправила то и накинула на нас обоих. Возвращаясь под теплый бок, к плотнее сплетшихся с моими ногам. Никогда прежде я не испытывала такого всепоглощающего спокойствия и умиротворения. Кажется, я начинала понимать всех тех «взрослых», что критически нуждаются в отдельной спальне с непременно большой, двуспальной кроватью. В голове была блаженная, гудящая пустота. По стеклам бил дождь, и, наверное, на утро придется вытирать пол от натекшей воды… Я не заметила, как начала тонуть в объятиях дремы.

***

Проснувшись не намного раньше Старка, я обнаружила, что за ночь он успел знатно перекрутиться, вытолкать одеяло куда-то за свою спину и съежиться от холода. Впрочем, именно дискомфорт от прохлады стал причиной моего раннего пробуждения. Я свернулась клубочком, пытаясь протиснуться спиной к груди Тони, между его тяжелыми руками и согнутыми в коленях ногами, однако он оказался на редкость неповоротливым. Создавалось впечатление, что я пыталась сдвинуть с мертвой точки скалу. Несильный пинок — и частично влезть в желанное пространство получается. Старк не повел и усом. Воспользовавшись его бессознательным состоянием, я потянула поперек своей талии его руку, и губы моментально расплылись в бестолковой улыбке, потому что он по инерции прижал меня к себе. На самом деле, в вынужденной позе приятного было мало: мой бок давно затек, а сжатый мочевой пузырь очень сильно давал о себе знать, вынуждая невольно вспомнить виски, который мы пили вечером. К тому же, лежать без дела — занятие не самое веселое. Да только отодвигаться от Тони отчаянно не хотелось. Он проснулся, когда я начала было думать, что больше терпеть мой организм не способен. Все еще пребывая в состоянии легкой дремы, перевернулся на спину и потер глаза, свободной рукой ощупывая пространство справа от себя и натыкаясь на мое бедро. — Пеп? — Доброе утро. И ладонь умиротворенно оглаживает кожу. — Доброе, — секундная заминка. — Уже утро? За окном брезжил пасмурный рассвет. Слуха достигали удаленные крики чаек. Он соизволил подняться с постели первым и, скользнув рассеянным взглядом по полу, подхватил ткань пальцами, да ловко влез в помявшиеся брюки. Я с тяжелым вздохом покосилась в сторону платья, боясь представить, на что оно стало похоже. Наверное, страшнее было только подходить к зеркалу и лицезреть то, что осталось от выпускной прически и макияжа. А потом были сборы, и были молчаливые объятия, когда мы сталкивались в одном проходе. По большей части, инициируемые мною. Он не возражал. В шестом часу утра машина отъехала от величаво возвышавшегося на небольшом холме дома с белыми окнами и уютной верандой. Я кинула прощальный взгляд на потухший уличный фонарь, подумав, что это может быть последний раз, когда я наблюдаю уединенный, светлый кусочек вселенной на песчаном берегу. Море печально шумело. Говорить не хотелось. Быть может, справедливо сказать, что мы не попрощались. Не так, по крайней мере, как это следовало бы сделать. Я отрезала его попытки проводить меня до дома, избегала взгляда в глаза и честно старалась не слушать, что он говорит. Про какой-то аэропорт. Каникулы. Хэппи. Упрямое и доводящее его до ручки игнорирование. Я пыталась не думать о том, как захлопнула за спиной дверцу дорогого авто, доходя до крыльца в некоем оцепенении. Свинцовое грозовое небо и холодный воздух. Взгляд опустился к такому же серому асфальту; глаза начали наполняться непрошенными слезами. Потому что… Шаги ускорились. Входная дверь с хлопком затворилась. И ноги неслись по лестнице вверх, на второй этаж, едва не спотыкаясь о ковер и в последнюю секунду подскочившего с насиженного места Снежка. Потому что это оказалось тяжело. Действительно тяжело. Потому что, господи, да что здесь еще можно сказать? «Мне жаль», «я буду скучать», «до скорой встречи»? Детский лепет. Бессмысленная травля души. Просто уезжай уже. Обними мать, сядь в самолет, исчезни далекой железной птицей за облаками. И легкие вывернуло от первого истеричного всхлипа. Сухого. Надрывного. Несколько секунд — с улицы слышится звук мотора. А, стоит ему исчезнуть за поворотом очередного безликого дома, горло раздирает от вымученной обиды, и вот уже подушка становится горячей от ненормального потока рыданий. Таких, что из соседней комнаты выбегает Лесли, с перепуганным непониманием гладит спутанные волосы и говорит какую-то не воспринимаемую на слух, ни разу не успокаивающую белиберду. Таких, которые постепенно усмиряются лишь через час, но, стоит усесться в горячей ванне и случайно подумать не о том, как они возвращаются вновь с удвоенной силой. Таких, которые не прекращаются даже поздним вечером, когда, казалось бы, из организма уже просто нечего выдавливать. И тем больнее было задыхаться в не находящем выхода плаче, даже не думая о нем, а просто… просто. Под подушкой зажужжал телефон. Сердце свинцовыми ударами залупило в ребра, стоило экрану засветиться коротким: «Тони». Не слышать его слов. Не понимать их смысла. Только — голос. Говорящий тут же вылетающие из головы фразы, полные откровенного бреда, одновременно нужного, как воздух, и убийственно вздорного. Что-то, вроде чуши, что он не будет на меня злиться, если я увлекусь кем-то другим в колледже, и не хочет, чтобы я слепо цеплялась за, быть может, совсем бессмысленные надежды. А я, кажется, только и могла твердить, как ненормальную мантру, обещания о том, что буду его ждать. Захлебываясь слезами. Не в состоянии внять его просьбам я-прошу-тебя-пожалуйста-не-плачь. И выжигающая боль постепенно усмирялась. Наверное, потому как больше нечего было жечь. Остались только пепелища, щедро политые звуками его дурацких успокоений. Он наказал поставить на телефоне заметку-напоминание с датой, когда следовало бы ждать его приезда. Не знаю, соображал ли он сам, что несет, но этот спокойный и одновременно обеспокоенный голос постепенно приводил рассудок в порядок. Воистину: такой бред, которому бы я моментально вняла в изможденном состоянии, мог придумать только он. Но уловка сработала. Потому что подарила на время — то самое, необходимое, дабы стереть с опухших глаз горячую влагу и сделать относительно спокойный, не судорожный вдох — веру в какое-то будущее. То самое. Которое нам не светило. Приказ ложиться спать звучал почти привычно. А я почти была готова послушно повиноваться. Непривычным было только осознание, что завтра утром уже ничего не будет, как прежде. Снежок мирно раздувал усы в крутящемся кресле, не обремененный никакими житейскими тревогами. Рассредоточенный взгляд скользнул по рамке на одной из полок книжного шкафа, в которой ютилась старая фотография. Беспечное лето. Привязанность тела, привычка души с глазами цвета горячего шоколада. Воплощение безрассудной дерзости, в котором любишь все, что другие ненавидят. Рожденный под звездой свободы. И я — по-настоящему счастливая.