Львиная доля

Для спешки была и другая причина: Питер опасался, что в Тархистан уже отправлено известие о захвате Кэйр-Параваля и пленении короля. Не было сомнений: нынешний тисрок немедленно выдвинет сухопутную армию на Анвард, чтобы ударить с юга и заполучить наконец-то лакомый кусочек плодородной волшебной страны, тревожившей хозяев Ташбаана еще со времен вислоухого Рабадаша, словно в каждой пяди нарнийской земли воплощена была ее неприступная черноволосая королева. Этот удар разорвал бы силы Нарнии надвое, и страна бы не выстояла. За оставшееся время выгребли весь арсенал в сторожевых башнях и в оружейной под Курганом Аслана, сохранившейся еще со времен восстания юного Каспиана, и выступили, как условились, в ночь на пятый день. Вооруженных похуже и тех, кого командиры определили бойцами послабее, Питер отправил в арьергард, к зализывающей раны тельмаринской гвардии, и выслал вперед лучников, чтобы были готовы прикрыть атаку великанов. Для стрельбы позиции были не самыми удобными, зато нарнийские луки были длиннее тархистанских. С лесистого холма на подходе к Кэйр-Паравалю уже виднелось красновато-рыжее свечение за его стенами, в верхнем городе. Оружейный склад пылал. Огненные языки рвались все выше, норовили лизнуть обрюзгшее предрассветное небо, расцветали в нем медовыми снопами искр, как фейерверки. — Красота-то какая, — почти с наслаждением протянул Эдмунд. В его темных глазах так и отплясывали нетерпеливые отблески пламени. — Пора, — улыбнулся Питер. *** Первая линия обороны Кэйр-Параваля со стороны суши далась им легко. Когда под градом стрел, с поддержкой великанов и их молотов тараном разнесли ворота, окрыленные первым успехом, под королевскими знаменами нарнийцы легко оттеснили тархистанцев из большей части нижнего города. Захваченные врасплох пожаром и нападением, испуганные видом великанов, разумных зверей и диковинных тварей, словно вокруг ожили самые дремучие суеверия, те почти не сопротивлялись и отступили. К полудню все лучшие позиции на первых рубежах были заняты почти без потерь; часть верхнего города выгорела, но пламя удалось остановить. Питер не стал подзывать резервы и только великанов, израненных еще во время штурма ворот, отправил в тыл сразу после первой же успешной атаки. Но когда первая растерянность прошла, развернулось ожесточенное сопротивление, сопровождаемое обстрелом с кораблей. Тархистанцы обратили на Кэйр-Параваль все метательные машины, а с берега беспрепятственно подвозили снаряды. Стремительное отступление нарнийцев было остановлено. В следующие несколько часов, в короткие передышки между каменными лавинами с неба, удалось захватить только одну высоту, и не было никакой уверенности, что ее удастся удержать, не будучи сметенными новым залпом. *** Атака с кораблей разорвала линию их наступления надвое, заставила одних отступить, а других сбиваться в кучу и искать убежища. Стены городских построек, возведенные для красоты, украшенные расписными витражами и лепнинами из дешевых самоцветов, по большей части плохо держали удар. Пущенные метательными машинами валуны крушили дома, выбивали окна, проламывали крыши и пробивали чердачные перекрытия, будто те были из картона. Земля кругом вздрагивала. Стараясь рассредоточиться, нарнийцы нашли укрытие в подвалах и зданиях покрепче, но и эти стены, скрепленные раствором и железными штырями, уже сотрясались до основания, а их расшатывали и расшатывали новые удары с моря. За беспрестанным грохотом не было слышно криков тех, кто не успел спастись от удара; только крошево цветного стекла брызгало опасным дождем, сыпались острые осколки черепицы, да с грохотом рушились перекрытия. Питера сильнее всего бесило, что между разрозненными группировками толком не наладить связь. Первая же своевольная попытка прорыва напоролась на кривые тархистанские сабли и теперь устилала развороченные улицы, нахлебавшись крови и пыли. Пыли наглотались и те, кто теперь за спиной Верховного Короля сдержанно рычали и ревели от негодования, но не совались в бой без приказа. Хотелось верить, что не суются и остальные… А пыль была повсюду, казалось, она начинала ссыпаться еще до того, как стены выдерживали новый залп. А потом еще один. И еще. И еще, хотя каждый снаряд стесывал с них по камню; стены корчились, как в агонии, но держались. Кто бы ни возвел их, он был молодец. В Хайфе, наверное, тоже кто-то благословлял строителей и каменотесов. Оборотная сторона неотвратима; Питер осознавал это с почти болезненной ясностью. Их мучил холод: осенний воздух, особенно промозглый на побережье, легко пробирался под доспехами к мокрым от пота телам. И жажда. Особенно раненых, стонущих на полу. Это и заставило Питера решиться на приказ подозвать часть резерва — пока для вывода гражданских. В нижнем городе стремительное наступление стало прикрытием само собой, но здесь, на открытой для ударов с моря возвышенности, вряд ли получилось бы удержать даже отбитые позиции. Эдмунд кусал губу, слушая, как брат, стараясь перекричать шум, отдает приказ одному из псов. — Не одобряешь, — заключил Питер, глянув на брата. — Почему? Эдмунд помедлил с ответом, потер колено — то самое, правое, травмированное в матче по регби: по нему срикошетил выбитый из мостовой кусок гранита. — Пит, я думаю, гражданских здесь уже нет. Он смотрел куда-то вверх и чуть вбок, долго-долго, и Питер оглянулся. Выше и наискосок в разбитом окне с сорванными ставнями виднелся рельеф на уродливо скошенной, щербатой, обнажившей невинно белое нутро стене. Питер всмотрелся. Это была голова женщины-фавна, а под ней — головы троих детенышей с едва-едва прорезавшимися рожками. Все четыре были насажены на колья, глубоко закрепленные в щелях. Потеки темной, почти бурой крови были еще свежи, только-только начали схватываться. — Господи. — Питера передернуло. — Это для нас, — пробормотал Эдмунд. — Послание. Питер прикрыл глаза. — У нас есть раненые, — напомнил он. — Их кто-то должен вынести из-под удара. Небо снова загудело, загромыхали снаряды. Дрогнула земля, вдоль стен снова посыпались тонкие струйки песка. — Допустим, — Эдмунд кивнул. — Но тогда нам придется отступить, Пит… если позволят. Мы для них как на ладони здесь — и останемся, пока не переберемся обратно за вон те высоты. — Мы все еще можем атаковать. Спуститься к морю, там окажемся под защитой городских стен, в нас будет не так легко попасть. — До темноты не успеем и потеряем половину людей, пока доберемся. — А нам и не нужно, — медленно произнес Питер. — Пусть стемнеет. В темноте лучники Тириана обогнут Кэйр-Параваль. Мне нужно, чтобы они сняли всех, кто будет возить снаряды для кораблей… опять не одобряешь? Эдмунд снял шлем, потер грязный щетинистый подбородок. — К тому моменту нас отсюда выкурят, как крыс. Рано или поздно они догадаются облить камни маслом или смолой и поджечь. — Да уж, странно, что до сих пор не догадались, — Питер поморщился. — Не разнесут город в щебень, так спалят, перспектива небогатая. Раньше мне надо было про это подумать, Тириан же говорил, что на кораблях есть метательные машины… В одном из углов раздался стон. — Теперь они умирают из-за меня. — Да все мы облажались, Пит, — мягко ответил Эдмунд. — Но умирают они из-за тархистанцев. Небо завыло, и они невольно пригнулись, когда обрушился новый каменный дождь, а следом за ним — сухие мелкие крошки растеребленного строительного раствора. — Как на Воксхолл, да? — спросил Питер, когда отгремели удары. Эдмунд кивнул — и вдруг захохотал. — В жизни ничего глупее не делал: штурмовать собственную столицу! — Тихо ты! — Да нас все равно никто не слышит, — Эдмунд закусил губу. Плечи у него вздрагивали. — Вот что сделаем, — Питер почесал загривок пса. — Как стемнеет, лучники выберут себе позиции на берегу, начнут обстрел, а мы двинемся к морским воротам. Ночью они будут уже не так точны, а лучникам будет проще менять позиции. Тархистанцы этих мест толком не знают, а нашим каждый куст — помощник. На рассвете под прикрытием стрел Тириан атакует, и мы следом. Эдмунд кивнул. Вокруг неожиданно встала прозрачная тишина, прозрачная и хрупкая, такая, через которую, кажется, руку можно до самых звезд протянуть; и Питер осознал, что в углу перестали стонать. — Отмучился, — тихо рыкнула седая от пыли пума.  Эдмунд скрипнул зубами, пересек комнату, опустился на колени рядом с ней, потрепал узкую морду, и огромная кошка оскалила длинные желтые клыки, угрожающе зашипела. — Постращаем их чуток, а? Постращаем, сестрица? — он обернулся к Питеру: — Позволишь нам немного поохотиться, как стемнеет? В темноте Эдмунд видел лучше, чем днем. Питер задумчиво помолчал, подошел ближе и от души хлопнул его по плечу. — Позволю! *** Эдмунд нырнул в темноту следом за пумой и двумя ее сородичами, едва сумерки сползли на Кэйр-Параваль с окрестных гор — достаточно бесцветные и густые, чтобы поглотить серые с черными прожилками шкуры и вороненые доспехи. Сверху прикрывали двое грифонов. Латы Эдмунд оставил: они слишком сковывали движения и бряцали, а ему предстояло основательно побегать. Не прошло и часа, как его место заняла Люси: чуть запыхавшаяся, в мужском платье, с тщательно свернутой в узел косой, упрятанной под серым платком. — Как ты здесь оказалась? Вы не могли успеть так быстро! — Тириан, — Люси сбилась, словно хотела перевести дыхание, заправила за ухо невидимую прядь волос. — Он еще днем отдал приказ подойти ближе. Мы встретились с твоим гонцом в нижнем городе… — Сообразил, значит, — хмыкнул Питер. *** К рассвету обстрел с кораблей стал реже, а когда свет, просыпаясь, лениво потянулся от горизонта к еще мерцающему звездами своду, прекратился вовсе. Внизу, у морских ворот, и на берегу кричали; не разобрать было ни слова из гортанной тархистанской речи, она слилась в поток намертво сцепленных между собой звуков, повторяемых на все лады, плещущихся, как вода в чаше, между стенами Кэйр-Параваля и грядами пористых базальтовых скал, поднятых при сотворении Нарнии ввысь по обе стороны залива. Они осторожно, все еще опасаясь повторной атаки, продвинулись к морю, почти не встречая сопротивления. Что-то отгоняло тархистанцев сперва к городским стенам, а потом — за их пределы. — Они отступают, сир! — сверху проклекотал грифон. Питер не успел переспросить, а сверху во все горло уже завопил Эдмунд: — Брандеры! Это брандеры, Пит! Птицы успели! Это победа! Откуда он взялся там, на самой верхушке опасно шатающейся стены, Питер понятия не имел; Эдмунд все время оказывался поразительно близко, в самое подходящее время, выныривал из ниоткуда раз за разом. Вот и сейчас вскарабкался на стену, откуда бухта была как на ладони. Восемь горящих кораблей с тяжелым хрустом, слышным даже в городе, неотвратимо врезались в гущу вражеского флота. Вопли тархистанцев наполнили воздух. Они призывали свою Таш, факелами метались по палубам, через перила летели вниз, вспенивая рыжую от сполохов воду в заливе, пока корабли кренились, ложились боком на воду, сцеплялись мачтами, схлестывались канатами. За борт сбрасывали все, что могло ухудшить маневренность, уцелевшие корабли спешно снимались с якоря; толпились в узком горлышке бухты, вонзались друг в друга носами, подрезали борта. Поднятые паруса пронзали горящие стрелы. Выйти в море удалось едва ли половине. *** Они хлынули в разрушенные морские ворота и помчались по берегу, заполняя обнаженный после отлива берег, как волна; по бокам на песок прыгали воины Тириана, теснили тархистанцев к воде. Сам он потерял шлем в гуще схватки, лицо его было в копоти, едва затянувшаяся рана на виске открылась и уже запеклась снова, остались только почерневшие потеки через всю щеку, исчезавшие за латным воротником; но серые глаза смотрели задорно, словно с ним в жизни не случалось развлечения лучше, чем сейчас, когда воздух со свистом и звоном в клочья кромсала сталь, а каждый удар отзывался то мелкой, то крупной красной, отдающей железом взвесью. Ветер сменил направление, задул с холодного берега дул на неостывшее еще море, сносил прочь самую гарь и дым. — Тириан! — что было сил, крикнул Питер, указывая мечом на выемку между скал в заливе, подпертую горящими кораблями. — Дожимай их! Вдруг его толкнуло в сторону с такой силой, что он пошатнулся, вслепую шагнул вперед, загреб носком латного сапога воздух и плашмя рухнул лицом в песок; долю секунды, в падении, казалось, что зацепило шальным снарядом, пущенным неведомо откуда. А потом раздался самый страшный крик за все жизни Питера Пэвенси. Он попытался подняться, но тело не слушалось, песок набился в глаза, за ворот кольчуги, облепил потное лицо; тогда Питер пополз на четвереньках, перебираясь через тела нарнийцев и тархистанцев, оскальзываясь на чужой крови, пока хоть немного не попустило, позволяя встать и прыжком одолеть два или три шага. — Люси! — надсадно орал Питер. — Позовите Люси! Приведите сюда Люси! Эдмунд лежал на прибрежных камнях на спине, раскинув руки и ноги, уже серый, как перележавший снег, мокрые волосы облепили лоб. Копье вошло точно между двумя или тремя слабыми звеньями кольчуги, разбило ненадежные крепления, проломило ребра и застряло глубоко в груди, по самое древко. Безупречное попадание в неверную цель. Питер поднял голову. Ведомая Тирианом битва неостановимо катилась мимо них, вперед, в направлении, указанном Верховным Королем. Люси застыла в шаге, разведя пустые руки, с широко раскрытыми, полными дремучего ужаса глазами на испачканном сажей и чьей-то засохшей кровью лице, и молча качала головой. Ее снадобье из огнецвета давным-давно расточили по капле на чужие раны, чужие болезни, чужие позвоночники и ребра, которые могли затянуться сами, исцелиться сами, срастись сами — чтобы в момент истины судьбе ничто не могло помешать. — Эй, эй, — Питер сел, бережно стер холодную испарину со лба брата. Руки слушались плохо. — Все хорошо, малой. Ну ты даешь. Зачем же так. Сейчас, малой, сейчас. Немножечко потерпи. Лу побежала уже за своим лекарством. Ты же знаешь, какое оно чудодейственное. Сейчас мы тебя подлатаем, малой, сейчас подлатаем… Он говорил быстро-быстро, чтобы не выдать дрожащий голос, и в глазах Эдмунда мелькнуло благодарное понимание этого торопливого, участливого вранья. — Прости, Пит, — едва шевеля губами, выдавил он. В углу рта пузырящаяся кровь собиралась в тонкую алую струйку. — Я тебя подвел. Питера затрясло. — Заткнись! — рявкнул он. Вокруг все плыло, растворялось в поту и слезах. Проклятущий песок. — Заткнись, ты... ты... Его голос затерялся. Эдмунд шевельнул губами. Его расфокусированный взгляд скользнул с лица Питера на проблескивающее сквозь дым безмятежное, позолоченное море. Севернее этого золота, он знал, вода грозна и глубока, и высокий скалистый берег крошит ее накаты в пену... Он пытался произнести имя. Он не чувствовал, как Питер, обдирая до крови, стаскивал с него латную рукавицу, как на онемевший мизинец скользнул тонкий холодный металлический ободок. Он не узнал, когда и как все исчезло. *** Битва была окончена. Воодушевленные нарнийцы загнали тархистанцев по пояс в воду, прижали к полыхающим кораблям, и захватчики сложили оружие. Прогоревший воздух взорвался ликующим ревом, свистом, рыком — Тириана едва не оглушило восторгом победы его подданных, первым за сотни лет. Они заходились кашлем от дыма — и кричали снова. С одной стороны гремело его имя, с другой славили Пэвенси, пока клич «Нарния и Лев!» объединил всех; но это торжество принадлежало не только последнему королю Нарнии — к тому же теперь он точно не был последним. С него немного схлынуло пьяное марево ликования, и Тириан попросил духи воды помочь тушить корабли, а сам отправился искать Люси. У берега ее не было, а за пределами круга триумфаторов начиналась смерть, раскрасившая в одинаковый красный темные и светлые лица, и покрытые шерстью морды, и ослепительно белый, сияющий, как драгоценные камни, песок в заливе перед Кэйр-Паравалем. По ту сторону жизни и звери, и люди скалились и улыбались одинаково. Тириан помедлил, думая об обычаях, по которым в Тархистане принято хоронить мертвых. Стоит ли создавать различия между тем, кто так соединен в смерти? Вдали от стихийного празднования, за пологими темными, заласканными морем камнями, он наконец-то отыскал Пэвенси. Несколько воинов на почтительном расстоянии охраняли их уединение. Обняв колени сестры и уткнувшись в них лицом, Верховный Король Нарнии неумело, взахлеб рыдал.