Львиная доля

Позолоченное море восстало против него и обрушилось вспененным изумрудным валом. Море отняло у него дыхание, зрение и ощущения, обратило в обломок разбитого суденышка. Его бултыхало в водовороте звуков, затягивало глубже, в такую толщу, что все они сливались в невнятное, неблагозвучное многоголосье. Такое уже было однажды. Только теперь никак не находился дельфин, чтобы выпихнуть его на поверхность, как в тот, далекий уже, раз. Звуки атаковали и атаковали его беспомощный, утративший волю к сопротивлению слух, звучали на разные лады, становились разными голосами своих и чужих, живых и мертвых. Вот ваш брат. Я бы и сам. Что с нами будет? Я бы не стала про это врать! Они живы. Мальчишка умрет на Каменном Столе! Сейчас подлатаем тебя, малой… Что было, то было. Законы Тайной Магии настигли его, распластали на камнях, напоили собственной кровью, а море омыло оскверненный ею берег. Все приходит на круги своя. Разве он любил Нарнию меньше, чем брат? Разве любил меньше, чем брат? Он покоился в толще волн, как в колыбели, а потом его взяли за руку и вытащили на поверхность. *** Эдмунд еле разлепил веки, ресницы как склеились. В едва-едва густеющих сумерках Сьюзен держала его за запястье и плакала. Она была нечеткая, неузнаваемая, некрасивая, с дрожащими губами и красным опухшим носом. — Сью, — с трудом пробормотал Эдмунд. Собственный голос был, как раскат грома. — Что случилось? Она крепче пожала его пальцы. — Ты чудом уцелел, — зашептала скороговоркой. — На тебя рухнула металлическая сетка, сверху еще кусок плиты, дюйма всего не хватило... Он не понимал половину слов. Его и лежа мотало из стороны в сторону, то чуть тише, то жестче, к ушам приливали попеременно то тяжесть, то звон. Где-то рядом проехало металлическое колесо по полу, скрипнула и хлопнула дверь, и Эдмунда передернуло. — Голова, — проговорил он. Его тошнило, во рту было суше некуда, язык еле ворочался. Правое колено ныло. Правая рука занемела, Эдмунд угадал тугую повязку на локте. — Сотрясение, — по-прежнему быстро шептала Сьюзен. — Врачи говорят, неопасно, снимок сделали… тебе только лежать нужно… Врачи. Вокруг все было явно больничным: суровым, холодным, пропитанным запахом хлорки. Не таким, как до волны. Последний раз он лежал в больнице давно, до войны еще… до которой из войн, уже и не скажешь теперь. — Ты помнишь что-нибудь? Взрыв помнишь? Лу машет из окна. Взрыв. Ударная волна швыряет его, как котенка, посыпает крошевом камня, известки, строительного раствора. Месиво из конечностей и осколков стекла под ногами. Стеная, плавится под напором огня металл расчлененного вагона. У Питера рассечен лоб, кровь заливает лицо, он вытирает ее тыльной стороной ладони. — А наши? — спросил Эдмунд, болезненно холодея внутри. — Пит? Сьюзен покачала головой. Ее бледный рот съехал вниз, уголок губ задергался, и все стало ясно. Эдмунд зажмурился, застонал сквозь зубы. Ударился затылком о подушку. И еще. И еще. — О господи, Эд! Эд! Прекрати! Нельзя! — Сьюзен попыталась держать его, потом схватилась за колокольчик в изголовье. От резкого звука дурнота навалилась с новой, невиданной силой; Эдмунд успел перевалиться на бок, и его вывернуло на пол. *** Незнакомый сухой голос совсем близко. Он произносил известные слова, но они не имели смысла. Слишком яркий, пронзительный свет, такой белый, что даже за веками резало глаза. — Доктор Рид, здесь еще одна пришла в себя, — сказал незнакомый сухой голос. Женский. — Как вас зовут? — Илэйн. — Элейна, — голос повторил неверно, но она не поправила. — Вы помните, что случилось, Элейна? Она осторожно приоткрыла глаза; сверху ударило белым, пришлось со стоном зажмуриться. — Простите, — поспешно сказал голос. Щелчок совсем близко, и свет исчез. Перед глазами понеслась бешеная пляска цветных пятен. Резкий неприятный запах, от него пересохло в носу и горле. Одеяло только что не хрустело на ощупь. — Вы помните, что случилось, Элейна? — повторил голос. — Нет, — прошептала она. Теплые пальцы взялись за ее запястье, и она приоткрыла глаза снова. Цветные пятна немного поредели. У обладателя пальцев нет возраста, нет лица, нет сердца за необычным белым почти до синевы одеянием. От него пахло так же, как от постели (это все-таки постель), на которой лежала Илэйн: резко и безвкусно. За его спиной стояла женщина в такой же белом до синевы. Первый, незнакомый голос должен был быть ее. — Так бывает, не волнуйтесь. Вы все вспомните. На станции Воксхолл, прямо перед платформой, под первым вагоном поезда, которым вы ехали, взорвалась бомба, — терпеливо сказал человек без лица. — Бомба? — слово не было ей знакомо. Как и «поезд», и «станция», и «платформа»... Что-то в ее ответе насторожило женщину: Илэйн чувствовала буравящий цепкий взгляд прямо на своей переносице. — Ее не разминировали со времен налетов на Лондон, — прозвучало бесцветно. Чужие пальцы тронули ее лоб, шею, проверили глаза. Слово «Лондон» она знала настолько хорошо, что какое-то время не могла дышать. — Не волнуйтесь. Все обошлось, — человек без лица понял ее по-своему. — У вас несколько ушибов, кости целы. Отдыхайте. Вы быстро поправитесь. Вы были одна, Элейна? Мы были вдвоем со снегом, хотелось ей ответить, но что-то заперло речь. — Вы в больнице святого Томаса, — от человека без лица наконец-то потянуло теплом: тончайшей, едва уловимой струйкой. Илэйн попыталась согреться в ней. — Вы совсем ничего не помните? Помню, подумала она. Разоренный город, убаюканный зимой до тихой смерти во сне. Мертвые ветви деревьев, простертые к пустому небу. Радостный хруст наконец-то потревоженного снега. Успокоившиеся под белым покрывалом в объятиях друг друга звери и люди. Тяжелое дыхание полусонного, побелевшего моря за спиной. — Смутно. Ответ получился уклончивым, но понравился: женщина наконец-то перестала смотреть с подозрением и отошла в сторону. Илэйн осмелилась повернуть голову. Рядом были такие же безвкусные, бесцветные постели с распростертыми под хрустящими одеялами людьми. Иные были сплошными бинтами, на которых, как огромные диковинные розы, медленно распускалась темная кровь. У человека без лица появились участливые глаза и внимательный голос. Он пояснил, что арматурой ей глубоко распороло руку, пришлось наложить швы. Из-за большой потери крови придется остаться в больнице на несколько дней… Она понимала, что такое «наложить швы», и не спрашивала, что такое «арматура». — Мне можно ходить? — спросила Илэйн. Ей разрешили, потому что кости целы, но только до окна. Через реку от больницы — блеклую, грязно-зеленую смирную реку — отсчитывала время строгая высоченная башня в точеном медном колпаке в ряду столь же строгих, собранных, прямо-таки военной выправки длинных дворцов Башня сторожила приземистый мост с низкой, зеленой резной оградой. Неряшливые облака разложили свои грузные телеса от горизонта до горизонта. Блеклые осенние деревья прорастали редкими разноцветными островками среди каменных мостовых и стен. Эдмунд рассказывал, что Лондон вовсе не похож на Кэйр-Параваль или Дорн. Что в небе над ним кружат стальные машины, похожие на птиц, и извергают смерть. Бомба со времен налета… Во сне набережная выглядела по-другому: полной света и радостной. Но ведь невозможно увидеть в подробностях место, в котором ни разу не был. У Илэйн мутилось в глазах.