Львиная доля

Сьюзен не поверила. Эдмунд и не ждал, что поверит. *** На похоронах в тетке Берте впервые проступило человеческое: она обнимала то Сьюзен, то Эдмунда, клевала их в щеки длинным холодным носом и все повторяла, что лучше бы племянникам пожить у них хоть первое время, нехорошо сейчас оставаться одним, а тут все родные люди, — и Юстэс кивал. Он-то поверил, как и маленькая тоненькая Джил Поул, как и профессор Керк. Мисс Пламмер слегла с сердечным приступом и передала со своим старым другом Дигори слова соболезнования и поддержки. Никто из посвященных не улыбнулся, когда Эдмунд рассказал о последней битве за Нарнию: живыми там или мертвыми здесь и Питер, и Люси были потеряны навсегда. После похорон Сьюзен и Эдмунд оставались одни в обезлюдевшем доме. Раньше он не был таким огромным, таким гулким, таким пустым, таким сумрачным с наступлением вечера. Всем освещением было не прогнать мрачные тени, притихшие в углах. — Дом надо продать, — сказал дядя Гарольд. Он был прав, но у Сьюзен и Эдмунда сейчас не хватало на это духу. Сьюзен ответила: потом. Когда не так будет остро ощущаться присутствие родителей, Питера, Люси… Странно, что забрали именно их, стоящих с двух сторон от средних брата и сестры. Они были как незримая защита для с края земного и края небесного, хотя и Сьюзен, и Эдмунд давно привыкли решать за себя. Дядя Гарольд пообещал помочь с оформлением наследства, и Сьюзен вздрогнула от этого слова. Она была такая же некрасивая, как в больнице: черная ворона с очень прямой спиной, длинной гладкой шеей, какие бывают у фарфоровых кукол, — и плакала только в своей комнате: утром, когда все наконец-то уехали — убрались, как сказала Сьюзен, уставшая от чужих слез, чужих соболезнований, чужих советов, чужих людей. Горе выпирало из нее, как десяток окровавленных мечей. Эдмунд сидел на краю ее постели и гладил дрожащее от рыданий плечо. Теперь он был достаточно взрослым для этого. Сьюзен была достаточно взрослой с пяти лет: с двумя младшими времени на детство не осталось — и Эдмунд впервые подумал, что у него не было ни одного не разделенного с сестрой детского ночного кошмара. — Тел-то ведь не нашли, Сью, — напомнил, когда она выплакалась. Это была их тайна — пострашнее приключений в платяном шкафу: в могиле с четырьмя именами, над которой дали прощальный залп друзья Питера по эскадрилье, покоился только родительский прах. Сьюзен молча поднялась, натянула теплый халат, сунула ноги в домашние туфли и отправилась вниз сварить кофе. Пока у нее это получалось хуже, чем у мамы, но надо же было набивать руку. — Как мы можем быть уверены? — спросила Сьюзен, не поднимая глаз от кружки. — Что они победили и что до сих пор живы, что их время не вышло в то же мгновение, как ты вернулся? Эдмунд уловил долгожданную нотку сомнения в ее безжизненном голосе. — Никак, — ответил он и прибавил как можно мягче: — Нам остается только надеяться, Сью. Надежда — наш величайший дар. — Ты как Люси, — устало ответила она, пытаясь улыбнуться. Их прервал дверной колокольчик; лицо Сьюзен напряглось, сморщилось не то от ужаса, не то от гнева — и через мгновение снова замерло. Вот таким стылым оно и было весь бесконечный вчерашний день. Она отправилась открывать; далеко и глухо щелкнул дверной замок, а потом Сьюзен неразборчиво вскрикнула. Когда Эдмунд выбежал в холл, она обнимала здоровенного летчика. На куртке у того были нашивки звания повыше, чем Эдмунд помнил с последней встречи с Хэнком Хьюзом. Там, где воюют, звания раздают быстро. Эдмунд это хорошо знал. Они пожали друг другу руки, и Хэнк снова обнял Сьюзен. Лицо у него было постаревшее, отяжелевшее, глаза запали, как после нескольких бессонных ночей. — Я вырвался как смог, — сказал Хэнк — больше Эдмунду, чем Сьюзен. Почему-то именно в нем определил старшего. — Прости. Мне так жаль, мне чертовски жаль. Его голос дрогнул. Питер был ему другом, вспомнил Эдмунд. Питер хотел, чтобы Сьюзен вышла за Хэнка. И вот теперь Хэнку не расскажешь правду, потому что подполковник Хьюз в жизни не поверит в Нарнию, Верховного Короля, бога-льва и в рыцарские латы. — Спасибо, — ответил Эдмунд. Сьюзен начала всхлипывать, и Хэнк погладил ее по волосам. — Ладно, — после неловкого молчания сказал Эдмунд. — Я, пожалуй, подышу воздухом. Потренируюсь уже… Сьюзен повернулась к нему, вытирая глаза. — Уверен, что тебе можно? — Мне все можно, — Эдмунд пожал плечами, направился собрать спортивную сумку. — А ты похож на брата, — догнал его на лестнице голос Хэнка. — Раньше я не замечал. *** Неделю спустя, Илэйн уже знала, что Элейна Грасс — сирота из Плимута. Документы были на это имя. Она смотрела в то, что называли паспортом, и пыталась понять, о чем говорили знаки, цифры и буквы в нем. Она кивала. Не спрашивала. Говорила только безопасное. Она не одинока. В Лондоне у нее есть родня: Пэвенси. Да, к ним она и ехала. Нет, не предупреждала. Она никогда раньше не была в Лондоне. Она надеялась спросить. Доктор Рид нашел для нее адрес. Даже несколько: это не Нарния, где всегда были только одни Пэвенси. Медсестра с сухим голосом внимательно следила, как доктор Рид на прощание вложил в руки «странненькой пациентки» записку с адресами. — Как мне пройти к набережной? — спросила Илэйн. *** Ветер повел его от самого порога, не позволил свернуть. Ветер, от которого не дрожал ни единый лист вокруг. Эдмунд шел за ним след в след, до самой Темзы, где в размеренной суете текла толпа от Тауэра к Вестминстеру и наоборот по делам и забавы ради, и только дети замечали, как танцует солнце на едва взволнованной воде. Эдмунд не видел никого, кроме женщины далеко впереди. Она была в синем с серебром, как на Островах, и волосы ее развевались. Небо над городом было добрым. Она останавливалась, запрокидывала голову, смотрела в приветливую синеву, чтобы набраться смелости и сделать еще один неуверенный шаг. Город присматривался к чужачке с высоты своих крыш, фонарей и величавых резных крон, усыпанных золотом и пурпуром. Город не говорил ей ни да, ни нет, не произносил обещаний и не задавал вопросов. В толпе на нее изредка косились и пожимали плечами. Илэйн были знакомы эти взгляды: в любом мире на приезжих смотрят одинаково. Воздух всколыхнулся рядом, тронул ее щеку — словно скользнули ласковые пальцы возлюбленного, и Илэйн повернулась за прикосновением. Далеко впереди, на зеленом холме, рыцарь раскрыл ей объятия. — Простите, — говорила она незнакомым ногам, шляпам, лицам, прическам, шейным платкам, протискиваясь вперед. — Простите. Пропустите меня, пожалуйста. Ремень спортивной сумки душил его, перевешивал, оттягивал назад. Эдмунд рванул его с себя через голову, раскинул руки, бросаясь вперед. — Э-э-эли! Толпа расступилась перед ним, обнажила мостовую, он промчался по ней в два прыжка. Илэйн что-то пронзительно закричала в ответ, ее рыжая макушка мелькала все ближе, и сердце у Эдмунда трепыхалось — иначе не скажешь — где-то в горле. Она не была в синем с серебром, и волосы ее не развевались. Она была Эли. Он поймал ее запястье, рванул на себя; Илэйн споткнулась, упала вперед, к нему на грудь, ухватилась свободной рукой за его плечо, повисла так, не чувствуя ног, пока Эдмунд подтянул ее ближе. Где-то поблизости сдержанно захлопали, Илэйн жмурилась, не оборачиваясь. Жилистые руки держали ее крепко-крепко, потом отстранили — и она наконец-то, наконец-то увидела его лицо. Он был рыцарем не больше, чем она — королевской невестой: в джинсах, клетчатой рубашке, замшевой куртке. Он стал младше, чем помнила Илэйн, ниже ростом, с мальчишески мягкими щеками и губами. Он стал еще младше, чем при первой их встрече, но это не было важно, до чего же это не было важно. Он смотрел так, будто Илэйн умерла и воскресла, смотрел очень, очень жадно, и это не заканчивалось, это не заканчивалось уже целую вечность, наверное, десяток королевств успели прийти в запустение, а они, вдвоем на этой набережной из ее сна о будущем, продолжались. Мы будем всегда, подумала Илэйн. — Эли, — хрипло выговорил Эдмунд, как будто нужно произнести ее имя вслух, чтобы убедиться окончательно. Как будто только тогда разрушатся чары и изгнаны будут мороки. — Это ты? Она поняла, что забыла его голос, — и только потом засмеялась. До чего глупый вопрос теперь, когда они вцепились друг в друга на глазах у всех. А всем уже не было дела, все шли мимо них, занятые только собой, и город отвлекся, перевел взгляд с чужачки на завсегдатаев и домочадцев, напомнил им о времени боем часов на башне… — Ты — Эли? Она кивнула. — А это ты? — спросила, подражая ему. Осторожно высвободила запястье, зачесала пальцами его челку. — Ты — Эдмунд? Он кивнул. И не спросил, как она здесь оказалась. Его руки держали ее так уверенно, так умело, будто он никогда ничего не забывал. Толпа обтекала их, сердито всплескивала, оттеснила их к ограждению и наконец-то унялась в привычном ровном русле тротуара. Тогда они наконец-то поцеловались, чуть покачиваясь, и этого он тоже не забыл. А она плакала, кажется, потому что поцелуй был соленый — и тоже не заканчивался. Листья падали сверху, переваливались через парапет, ссыпались в воду, застревали в ее волосах, в просветы между деревьями гляделось в Темзу прозрачное, высоченное, звеняще-голубое небо, а время шло, набережная не исчезала, и Эдмунд обнимал Илэйн, уткнувшись лицом ей в шею. — Двое Пэвенси за двоих Пэвенси, — вдруг сказал он и медленно поднял голову. — Вот что он имел в виду. Вот что он на самом деле имел в виду. — Кто? — Питер. Ты же Пэвенси. Она широко раскрыла глаза, не понимая ни слова. — Я потом объясню. Получилось, — пробормотал Эдмунд. — Все у него получилось. У нас. Мы это сделали. — Что? — Все, — засмеялся он и крепко-крепко поцеловал ее в губы. *** Тириан упоминал, что в старом городе сохранилась нетронутой часть сада, но Питер не обратил внимания на его слова: тогда, над картами, между подсчетами сил и прорисовкой линий наступления и обороны это не было важно. Просто еще одна точка на карте, которую необходимо было отбить и удержать. Теперь сад был прямо перед его глазами: точно такой, как во времена, когда Каспиан еще не был ни Десятым, ни Мореплавателем — всего лишь мятежным принцем во главе плохо обученной банды лесной нечисти, восставшим против узурпатора. Старые яблони замолчали навеки, но некоторые успели дать жизнь новым; сад разросся, наполнился дикими деревьями, непуганые духи которых даже не обращали внимание на людей. В коре некоторых стволов порой проступали очертания, схожие с лицами, но быстро пропадали. Спелые плоды устилали землю, тут и там проглядывали в зеленой еще траве прозрачные, налитые соком желтые и красные крепкие, хрустящие бока, но многие яблоки еще клонили к земле отяжелевшие, натруженные урожаем ветви. Люси обняла одну обеими ладонями, поднесла к лицу и зарылась носом. Пахло осенью, преющей листвой, замедляющимися соками, которые пронизывали яблоню до последнего листа. Огороженное стенами из белого камня, это место казалось застывшим в янтаре прошлым: даже белые мраморные статуи и колонны, поваленные и разбитые еще во время разрушения первого Кэйр-Параваля, замка королей Пэвенси, остались на местах, только подернулись мхом и вьюном. — Не думал, что здесь что-то уцелело, — растерянно проговорил Питер. — Станешь отстраивать эту часть? — спросил Тириан. — Мы... в общем, никто, начиная с Каспиана Мореплавателя, на это так и не решился. Оставили нетронутым, вроде памятника о ваших временах. Но ты-то на него имеешь право. Питер медленно огляделся. Он чувствовал себя такой же изможденной ветвью, согнутой под невыносимой тяжестью и вычерпанной плодами, которые сорвут чужие руки… — Еще не решил, — Питер пожал плечами, прикрыл глаза. Он позабыл уже, когда толком высыпался в последний раз. В мире, куда закрыт путь? Днем ему хватало забот со смотром и укреплением позиций, с указаниями о переоснащении уцелевших кораблей, с докладами, с пересчетом живых, мертвых, раненых и тех, кто умер в уже освобожденном городе. Победу в Кэйр-Паравале купили дорого. Дороже, чем все прежние победы Пэвенси, вместе взятые, а еще не вся цена была выплачена: лазарет полон был ранеными, из которых каждый день кто-то не доживал до заката, а на юго-запад помчались конные отряды в помощь Анварду, если тархистанцы все же рискнули наступать сушей… У него даже не было времени подумать о жизни, оставленной в Англии. Может, оно и к лучшему. Эдмунд направил бы его видение, отмел бы несущественное, но Эдмунда больше нет. Питер лишился своего поводыря во тьме. По ночам, во время коротких передышек, похожих на бесконечное падение в пропасть без дна, брат снова и снова умирал у него на руках, и Питер просыпался, спрашивая себя, все ли сделал правильно. Все ли сделал, что мог. — Когда-то хотел увидеть его прежним, — прибавил он после молчания. — Теперь не знаю. Кэйр-Параваль, в котором мы правили, не вернуть. Всему нужно учиться заново. — В Кэйр-Паравале истинном было четыре трона, — напомнил Тириан. Прости, Пит, я тебя подвел. — Верно, — у Питера устало дернулся угол рта вместо усмешки. — Нет у тебя сестры? — Нет, — Тириан вздохнул. Его взгляд привычно обратился к Люси на мгновение или два. Она все еще дышала яблоками. — Сестры нет. — Вот это жаль, — Питер вздохнул тоже. — Точно, — неловко согласился Тириан. Они помолчали. — Не оставишь нас ненадолго? — попросил Питер. Тириан кивнул, снова взглянул на Люси, но она так и не обернулась. Он ушел, осторожно переступая через рассыпанные в траве яблоки. — Думаешь, мы встретимся когда-нибудь? — спросила Люси, когда умолкла трава, упруго застелив его следы. — Со Сью… с Эдом. Она осторожно уложила ветку и обернулась к брату. Питер покачал головой. — Эд умер в Нарнии, Лу. Чтобы мы встретились, ему нужно воскреснуть здесь, а я не верю в воскрешения из мертвых. — Мы-то воскресли. — Да, — он кивнул. — Здесь, но не в Англии. Люси закусила губу. Лицо у нее дрогнуло, готовое рассыпаться в плаче, и Питер поманил сестру ближе. Она подошла, обняла его за пояс, уткнулась лицом в грудь. — Как мы узнаем, что Эдмунд жив — там? — спросила ломким голосом. — Никак, — ответил Питер. — Нам остается только надеяться. Надежда — наш величайший дар, Лу. Она всхлипнула и затихла, и Питер уткнулся губами ей в макушку. Сколько лет прошло, а это не изменилось: маленькая сестра по-прежнему ниже его на полторы головы. — Тириан в тебя влюбился, — как ни в чем не бывало сказал Питер. — Зуб даю… да что там — всю челюсть. Все две челюсти! — Дурак. — Да брось, что сразу дурак, в тебя грех не влюбиться. — Ты дурак, — уточнила Люси и стукнула кулачком по спине. Питер обнял ее покрепче. — А ты дай ему шанс, — посоветовал негромко. — То-то он умом от радости тронется, жениться на королеве из легенды — это ему не тархистанцев бить! Да-да, Лу, не морщи нос. Я знаю, что ты его морщишь! Ты по-прежнему королева из легенды. Всегда ею будешь. — А он по-прежнему Лев, — вздохнула Люси. — И всегда им будет. Питер поцеловал ее в макушку снова, потрепал за плечи и отстранил от себя. — Вот я и говорю: дай Тириану шанс... надо любить, Лу, — он запрокинул голову, рассматривая проступающее сквозь ветви звенящее от синевы небо. — Надо любить. Это наш величайший дар… после надежды. Она засмеялась, краснея, как маков цвет, и Питер засмеялся вместе с ней. За его спиной, качнувшись на неощутимом ветру, налилась соком и набрала цвет засохшая яблоня. FIN