Живой

Изувеченное тело рухнуло вниз c крыши, пробило головой окно противоположного дома, оставив на разбитом стекле и раскуроченных досках яркий след из темной, почти черной крови. — Вот ты и умер, Марко Ботт, — усмехнулся Кенни, глядя на растерянного мальчишку подле себя. Так это всегда и случается: подложный труп, погребальный костер, слезы сослуживцев и личное дело, сданное в архив c пометкой «мертв». Кенни делал это много раз. Схема была отработана до мелочей – кто-то пропадал без вести, a кого-то находили изуродованным настолько, что лишь по одежде и документам можно было идентифицировать личность. Марко Ботту повезло – в город пришли Титаны, и эта смерть не вызовет лишних вопросов. — Солдатик бравый крепко спит… в высоких травах сочных. Каждый, кто изъявляет горячее и крепкое желание посвятить себя службе королю, должен умереть. Умереть для общества, для друзей, близких, стать похоронной открыткой, стать полуистлевшим воспоминанием и сном. — Дождями теплыми умыт, отпет ветром восточным… Они оставались жить без имен, без званий, без возможности уволиться. Кенни отбирал их лично, незримой тенью следуя повсюду, впитывая в себя характер, привычки и желания… чтобы потом сломать. Раскрошить личность в прах и из этого праха слепить что-то новое, совершенное и опасное. — Солдатик бравый не спешит в свой дом на косогоре… Кенни глянул на мальчишку, сжавшегося в комок, обнимавшего себя руками не то от холода, не то от страха. Бледный, испуганный, опустошенный. Он почти физически чувствовал чужой оцепенелый ужас. Этот кадет и вправду умирал прямо на глазах. Словно его действительно сожрали, выдрали из тела зубами живой трепещущий кусок плоти и, не прожевав, заглотили в бездонный пустой желудок. — Но я же… Кадет дрожал, крупные слезы катились по веснушчатым щекам. Он оплакивал самого себя, свою жизнь и все то, что он оставил за чертой, отделяющей жизнь от смерти. Кенни видел, как мальчишка пытается сдержать в себе крик, как старается не рухнуть вниз c крыши, скользя босыми ногами на мокрой от дождя черепице. Он увидел в медово-карих заплаканных глазах страх, отчаяние и горечь. Но только не сожаление. Мальчишка медленно, болезненно и тихо принимал все, что с ним происходит. Принимал свою смерть как крещение. — Он околдованный лежит. Горами, небом, полем. Кенни находил это великолепным. Он старался смотреть как можно внимательней, запомнить и вбить себе в память каждое движение, каждый всхлип, каждый надорванный вдох. Потому что совсем скоро он без сожаления опустошит эту душу, выскребет оттуда всякое сострадание и робость. Наполнит этот сосуд густой тяжестью долга и ответственности. Кенни научит его бесшумно красться по острым крышами, расскажет как скользить сквозь тьму навстречу жертвам, как обрывать чужие жизни так же легко, как оборвалась его собственная. Ведь у мертвых нет сострадания к живым, их сердца не трепещут, не любят, не замирают в восторге. Мертвецы жаждут лишь одного – чтобы их было как можно больше. — …живой… — Солдатик маленький лежит, и ветер над ним вьется. Солдатик очень крепко спит, он больше не проснется.

═══○◊○══○◊○═══

Он хотел бы следовать за ней всегда. По темным коридорам. По широким улицам. По шумным площадям. И ждать, когда она оглянется, когда одарит его взглядом, в котором будет чуть меньше холода, чем обычно. — Выпью чаю, — сухо сказала Анни и пошла в сторону кухни. Борис воспринял это как приглашение. Как скромный намек на то, чтобы он разделил c ней короткий вечерний прием пищи. Он тешил себя иллюзией, что от горячего чая растает лед внутри нее. Но она, не оглядываясь, шла по коридору. Борис отставал на пару шагов. Он пытался побороть свое желание протянуть к Анни руку. Он хотел узнать, как холодны могут быть ее хрупкие пальцы, зажатые в его ладони. Но она шла впереди. Размеренно. Быстро. Нарочно спрятав руки в карманы. Светлый лен волос, собранных в пучок. Идеально ровная спина. Стройные ноги. Недоступная. Таинственная. Холодная статуя из белого мрамора или изо льда. Столь прекрасная, что хочется коснуться, и чтобы понять – может ли что-то настолько красивое быть теплым. И живым. Анни распахнула дверь на кухню. Ветер. Тихий вскрик. Резкая остановка. Борис едва не врезался в нее. — Что ты видишь там? – ее голос дрогнул, словно лед внутри нее вдруг дал трещину от внезапного тепла. Борис подошел ближе. Заглянул через ее плечо, попутно вдохнув сладкий аромат девичьей шеи. На кухне было открыто окно. Сквозняк метал по помещению тополиный пух. Белесый смерч закручивался в центре комнаты. И там, посреди этой жаркой метели, прямо на столе, сидел человек. Обычный, таких сотни ходят по городу. Черные одежды, темные волосы, повязка на правом глазу, перечеркнувшая смуглое лицо. Ухмыляющийся вор, взиравший на вошедших единственным глазом. Но почему голос Анни дрожал? Почему она испуганно отступила назад, вжимаясь спиной в Бориса? — Что случилось? — Я вижу человека на столе, — ее голос стал мягким и тревожным, — его зовут Марко. Марко Ботт. Он… погиб в Тросте в… тот день. Нет. Он сидел на столе. Тонкие пальцы в черной перчатке держали ложку c вареньем. Узкие губы, все в красных подтеках, чуть приоткрылись, когда он поднес руку к лицу. Острый язык облизнул ложку. Медленно. Пошло. Варенье было похоже на кровь. Алое. Густое. — Но там… Призрак глянул на Бориса. Уничтожающе. Жарко. Озлобленно. У него глаза ярче янтаря. У него одежда черней ночи. У него улыбка страшнее смерти. Живые так не смотрят. Живые не улыбаются так. В помещении кончился воздух. Борис на мгновение забыл дышать. Все внутри натянулось стальным тросом. — …никого нет. Ложь во спасение дрожащей души. Ложь, в которую Борис и сам хотел бы верить. Никого, только раскрытое окно, сквозняк и грязная посуда на столе. Здесь не может быть призраков. Это казарма, a не погост. — Совсем никого. Может… тебе надо пойти отдохнуть? Он положил руки на плечи Анни, развернул осторожно ко входу. Надо увести ее прочь от ночных кошмаров. Защитить ее от призраков. Уберечь от темных воспоминаний. И окутать теплом своих рук. — Да, — в ее голосе снова сталь. Анни сбросила руки Бориса со своих плеч легким небрежным движением. Словно насекомое отгоняла. Горько. Борис все равно проводил ее до комнаты. Он не надеялся на чудо и чуда не случилось. Анни сухо и отстраненно пожелала спокойной ночи. Хлопок двери выстрелом прогрохотал по коридору. Анни не предложит зайти, она не поцелует на прощание. — И тебе спокойной ночи, — прошептал Борис в закрытую дверь. A его ночь не будет спокойной. Он уже кинулся, поскальзываясь на натертом полу, обратно на кухню. К кружащемуся тополиному пуху. К немытой посуде на грязном столе. К раскрытому настежь окну. К горячему презрительному взгляду, который вышиб из легких все дыхание. На кухне было пусто. Сквозняк захлопнул дверь за вошедшим Борисом, легкий снег тополиного пуха улегся на полу, столе и конторках, налип на грязную посуду и повис в воздухе сладким запахом летней ночи. Борис подошел к столу, аккуратно взял пальцами блестящую ложку c красноватыми разводами от варенья и приложил к губам. Разве мертвое может быть теплым?