Живой

Марко влетел в темный город. Тихо скрипел привод. Удары собственного сердца, ускоряющиеся и звонкие, казались звуком за пределами тела. Это пульсировал болью израненный город. Глазницы выбитых стекол, скелеты разрушенных зданий. Город мертвых. Город живых. Город Марко. Он уже побывал в казармах, он уже листал списки пропавших полицейских. В основном рядовой состав. Среди десятка фамилий – одна. Та самая. Буквы c белого листа черным контрастом пропечатались внутри. Они смешались, растворились и заполнили всю душу тугим дымом тревоги. Марко маневрировал над улицами. Заходил в каждый дом. Вышибал все двери, как заправский мародер и… ничего не брал. Он искал то, что принадлежит ему. A внутри все рвалось, трепетало, болело. Живое изодранное мясо. Живая душа, сжатая страхом. Еще один дом. Еще один лестничный пролет. И сотни таких же, только других. Все люди жили одинаково и в то же время по-разному. Разные, но похожие шторы на окнах. Разные, но одинаковые столы. Все серо, скучно, уныло. И кругом – пепел, пыль и обломки камней. Снова двери. Темная прихожая. Черная комната c выбитым окном. Силуэт детской кроватки, черный квадрат опрокинутого пианино. В лакированной поверхности отразился серп молодой луны, дробясь на изломанном дереве. Серебристый свет скользил вниз по пианино … путался в таких же серебристый волосах. Сердце подпрыгнуло в груди. Внутри будто расцвели сладкие, шипастые и ядовитые цветы. Но внешне Марко остался спокоен. Он тут же скривил искреннюю радостную улыбку и c трудом скрыл облегченный выдох за саркастичным смешком. — Оу, мистер Фойльнер! Какая встреча! Не ожидал вас здесь увидеть! Ожидал. Надеялся. В каждый дом заходил и везде надеялся встретить его живым. Надеялся, что еще раз взглянет в медленно приоткрывающиеся желтовато-серые глаза. Увидит, как в них вспыхивает что-то яркое, пылающее, страстное… Живое. — В недобрый час вы решили помузицировать, — стукнув ногой опрокинутое пианино, весело добавил Марко. — Мудак, — сквозь сжатые зубы выдохнул Борис. — Как грубо. Вы же полицейский. Вы должны служить примером для всех. A вы забрались под инструмент и ругаетесь оттуда. Видимо, придется вытащить вас… Марко обошел пианино, схватился за край и, приподняв, опрокинул его прочь от себя. Борис шумно вдохнул и тут же зашелся в кашле. Марко деловито опустился на корточки и нагло ощупал того. — Ничего не сломано. Да вы же везунчик! Марко помог Борису сесть и тут же прижал его к себе. Он молчал, вдыхал пыльный запах чужих волос, ощущал тепло и дрожь хрупкого тела… все сложнее было оставаться саркастичным и безумным. Как будто маска законченного маньяка вдруг дала трещину и c громким звоном рассыпалась на осколки. — Как хорошо, что вы живой. — Как хорошо, что вы мертвый, – услышал Марко в ответ и не сумел сдержать себя от поцелуя. Невероятно нежного, трепетного и чуткого. Он знал, что попробовав однажды на вкус эти губы, уже не сможет остановиться. Он целовал до срыва дыхания. Нежно. Жадно. Нагло… Обреченно. Посреди разрушенной комнаты. Среди тех, кто действительно умер. Каждое движение губ, каждая ответная ласка – разрушает, испепеляет, уничтожает все то, что он так долго взращивал в себе. Ненависть. Сарказм. Безжалостность. Жестокость. Все исчезало, собранное чужими губами, слизанное мягким языком. Вытесненное прочь разросшимся в груди ярким светлым упругим шаром. Он глотал ртом зловонный воздух в коротком вдохе и снова целовал. Как будто никогда не целовался. Как будто никогда никого больше не поцелует. Как будто можно нацеловаться впрок. — Я не мертвый. Я живой.

═══○◊○══○◊○═══

Кенни со щелчком вогнал патрон в привод. A в душе черной пылью по стенкам оседала тоска. Глухая, бесконечная и тянущая боль. Словно давно нанесенная рана все никак не заживала, гноилась, дергала, саднила. И, как не выдавливай из нее всю грязь, она будет наполняться снова и снова. — Солдатик бравый крепко спит… в высоких травах сочных… Он стремился все исправить, но понимал, что разрушает. Что патрон за патроном, заряжая свой привод, он не наносит себе новую рану, но углубляет ту, что уже давно болит. Они рано или поздно все уходят. Мудро было бы их отпустить. Дать напутствие по-отечески, налить стакан колодезной воды перед долгой дорогой. Но Кенни не был настолько мудр. Его рвало на части каждый раз, когда он понимал, что кто-то больше… не принадлежит ему. — Дождями теплыми умыт, отпет ветром восточным… Как он ни старался убедить себя в том, что ничего не чувствует, эмоции пожирали его. Как мертвеца пожирают черви. Копошатся в гниющей плоти, хлюпают сукровицей, вертятся в мягком мясе. И жрут. Жрут. Жрут. Мертвым не больно. Только противно. От запаха собственной гнили, от мерзкого чавканья опарышей, от пласта тяжелой земли. — Солдатик бравый не спешит в свой дом на косогоре… Привод собран. Пора идти. Сквозь улицы, по крышам, по проулкам. Вдоль реки. Через площадь и парк. Город замер, истерзанный титанами. Город стенает по погибшим. Город стонет выжившими в лазаретах. Надвигающийся дождь залижет его раны, смоет кровь, оплачет мертвых. Лишь одного никто не оплачет. Самого Кенни. У всех, кто его знает – давно высохли на щеках последние слезы. И отчаяние давно превратилось в кривые усмешки на лицах. Они все были слишком мертвы и лишь поэтому все еще держались рядом c Кенни. A те, в ком еще цвела жизнь, надежда и любовь… неизбежно уходили прочь. Они всегда уходят. Кострище мертвецов не место для живых. — Он околдованный лежит. Горами, небом, полем. Кенни каждому что-то отдал. Раздарил всем себя, a себе ничего не оставил. A они, неблагодарные, урвав кусок чужой души, морали, опыта, советов, сбегают прочь. В темноту, в небытие. Уносят c собой, пряча в полы одежд, словно воры, ту живую часть Кенни, что он выдрал из себя и отдал им, проклятым мертвецам. — Солдатик маленький лежит, и ветер над ним вьется… И теперь они тратят себя, вновь ожившие, на тех, кто и не жил никогда. На серых мышек-рядовых, на глупые идеи o свободе, на отвратительную романтику странствий. Уж лучше бы все передохли. Не было бы больно. Ведь если больно – значит еще жив. Кенни мерзко было чувствовать себя таким. Мертвым быть приятнее. Не чувствовать, как раздирает изнутри потеря. Не видеть, как он, взращённый c заботой, жадно дышит и целует того, кто не достоин даже рядом стоять. Не слышать шепот пожеланий сладкой ночи. И не болеть всем нутром, выставляя вперед пистолет в напряженной руке. Хорошо, что Марко был живой. Мертвого нельзя убить. — Солдатик очень крепко спит, он больше не проснется…