Живой

Город взорвался. Грохот. Крики. Паника. И тяжелая частая поступь титанов. Кенни было вздрогнул, когда в окнах вспыхнул, озаряя комнату, яркий желто-золотистый свет, но тут же расслабился. Он бросил взгляд на Марко, что все еще сидел за столом. — Рот закрой, a то муха залетит… Или кусок стены. Или кто-нибудь, кого отшвырнула прочь пробегавшая мимо по улице Женская Особь. Окна штаб-квартиры Центральной Военной Полиции на третьем этаже очень удобно располагались как раз на том уровне, где только что промелькнули огромные округлые женские бедра. Кенни поцокал языком, провожая взглядом Женскую Особь. — Давненько я не видел в Стохессе настолько голых женщин, — мечтательно произнес он и, еще раз глянув на Марко, добавил, — Чай будешь? — Буду. — Встань и налей. Марко уже видел титанов, может поэтому в его глазах не было страха. Он соскочил со стула и бросил в две чашки по щепотке сушеных листьев. Затем он уселся, сложив ноги прямо на пол, и стал дожидаться, когда закипит в небольшом чайнике, поставленном на огонь, вода. За окном совсем рядом что-то прогрохотало. — Эта сторона улицы наиболее опасна при нападении титанов, — прокомментировал Марко. Мимо пролетела, отброшенная мощным ударом, Женская Особь. Она упала прямо на здание, что было чуть левее и смотрело фасадом на широкую набережную. Строение c глухим грохотом, треском и звоном стекла исчезло в клубах каменной пыли. — …a эта – вообще пиздец, — рассмеялся Кенни, снимая c огня закипевший чайник. Среди гула, грохота и отдаленных криков он почти не слышал приятного и тихого журчания кипятка, наполняющего чашки. Сухие листья затанцевали в воде, оставляя дымно-коричневые следы. Кенни осторожно обхватил горячие чашки руками за края и вернулся к столу, поставив одну перед Марко. Внешне он выглядел спокойным, но… в глубине его единственного глаза плескалась тревога. — Ты боишься, что они причинят вред тому, кого ты любишь, a ты его даже трахнуть не успел? Марко скривился, не то от слов Кенни, не то от того, что резко отхлебнул слишком горячего чая. За окном снова ухнуло, грохнуло и заревело. — Объясни мне один момент, Кенни… — вкрадчиво начал Марко, — почему, если я влюбился в чьи-то бездонные глаза, я обязательно должен трахнуть его в задницу? — Можешь трахнуть в глазницы, кто тебе мешает, — пожал плечами Кенни. — Я рассмотрю этот вариант, — тепло улыбнулся Марко, — если, конечно найду его оторванную голову где-нибудь в развалинах. Кенни воспрял духом. Если человек шутит – значит все либо очень хорошо, либо перешло такую грань боли и ужаса, что только и остается, что… смеяться над этим. Он ошибся – Марко не захвачен любовью, не отравлен нежностью, не пускает сопли пузырями, вздыхая o своем визави. В его искалеченной черной душе это чувство преобразилось в нечто уродливое, но в то же время прекрасное. Такое же, как и он сам. Кенни снова испытал чувство гордости. Спустя много лет проб и ошибок, он наконец-то научился воспитывать из жалких мальчишек настоящих хладнокровных и беспринципных сволочей. Огромная рука, влетев в оконный проем, c грохотом пропахала дальнюю часть комнаты. Там, где еще недавно была стена, окна, занавески и маленький трельяж, теперь зияла пыльно-серая пустота. Клубы едкой взвеси заполнили комнату и начали медленно оседать. На Кенни и Марко, на стол, в чашки c чаем. — Будь здоров, — пожелал Кенни, когда его воспитанник громко чихнул, — кажется… у нас больше нет стены. Пыль осела, открывая потрясающий вид на изувеченный город, на силуэты сражающихся титанов, уносясь вдаль. На высокую стену, укрывавшую длинной тенью высокие кипарисы подле нее. — Продам квартиру в центре Стохесса, — весело начал Кенни. — Панорамное окно c видом на Стену, — поддержал Марко. — Внезапный ремонт по проекту архитектора Эрена Йегера. Смех на мгновение заглушил сражение, рев и отдаленные крики, a потом вдруг стало тихо. Кенни замолчал, глядя на Марко. — Совсем скоро нам придется использовать наши новые приводы. Приказа не поступало, но обстановка уже располагает к тому, чтобы расколоть пулями пару-тройку черепушек. Не стоит вопрос o том, будет ли война. Стоит вопрос – когда она начнется. И мне бы хотелось, чтобы ты успел все, прежде чем однажды выйдет так, что твой город… перестанет быть твоим. Марко глянул в проем между полом и потолком, туда, где еще совсем недавно была стена фасада. — Противопехотный привод готов, — тихо ответил Марко, — я использую его сегодня… ночью. Кенни медленно моргнул. Все внутри вдруг сдавило тисками. Он принял страшное решение.

═══○◊○══○◊○═══

Город такой красивый. Почему бы не разнести его к чертям? Летели обломки стен. Хрустело стекло под ногами. Легкие были заполнены пылью. Трудно дышать. Трудно бежать. Но Борис продолжал движение. Он бежал по улицам, разбитым, уничтоженным. По тем, над которыми он еще недавно летал. И вдыхал не пыль, но сладкую черную ночь. Еще один дом. Еще одна дверь. Стук. Пустые слова. — Военная полиция! Срочная эвакуация! Из-за двери что-то пробормотали и тут же распахнули. Пожилая женщина в стеганом халате, схватив рыжую кошку, стремглав кинулась прочь из квартиры. Кошка мяукала. Город грохотал. Теперь вторая квартира. Вверх через два лестничных пролета. Быстрее, как можно быстрее. Голова кружилась от пыли, от резкого подъема вверх, от долгого бега по душным улицам. — Военная полиция! Срочная эвакуация! Дверь медленно открылась. Молодая женщина, чуть полноватая, бледная, c синяками под глазами что-то прошептала в ответ и, оставив двери нараспашку, исчезла в темноте квартиры. — Нет, не туда… ух… Обратно! На выход! – давясь кашлем, прокричал Борис и бросился следом в узкую прихожую. Окна на запад. Солнца почти нет. В полутемной комнате женщина обходила небольшое фортепиано, двигаясь куда-то в темный зашторенный угол. К детской колыбельке. Она вернулась за ребенком. Поток воздуха, пыли, света, обломков в лицо. По телу. Навылет. Крики женщины. Крики младенца. В фасад здания влетел титан. Борис увидел, как на него от окна несется что-то черное. Огромное. Большое. Не успеет. Не уйдет. Вспышка боли. Ноги выворачивает в суставах. Лопаются судорожно выпущенные тросы. И все исчезает в красном мареве парализующего ужаса. Не успел. Не ушел. Не сумел увернуться. Боль раздирала всю нижнюю часть тела. Что-то холодное, гладкое давило на грудь. Невозможно дышать. Невозможно чувствовать. Борис попытался вывернуть руки из-под фортепиано. Оттолкнуть. Приподнять. Хоть что-нибудь сделать. Тяжело дышать. Тяжело думать. Тяжело двигаться. Тело свело. Он видел свои руки. Маленькие белые пальцы на черной лакированной крышке. Не сдвинет. Не оттолкнет. Не приподнимет. Останется здесь. Сквозь оглушение, где-то далеко, он услышал хрипы, шорох и возню. Женщина умирала. Агонизируя, ползла куда-то в сторону. К колыбели. К исходящему криком ребенку. Глаза были открыты. Красные точки, вспыхивая и угасая, пульсировали по потолку комнаты. Раскачивалась маленькая газовая люстра. Вся пыльная. Серая. И на ней, болезненными яркими галлюцинациями расцветали и тут же увядали алые полупрозрачные цветы. Борис попытался закричать. Позвать на помощь. Сообщить, что он жив. Что он здесь. Но воздух входил в легкие маленькими порциями. Недостаточно для крика. Только для шепота. Шипения. Хрипа. Борис медленно повернул голову. Женщина лежала на боку. Изо рта ее стекала вниз тонкая струйка черной крови. Ее живот пронзил огромный кусок оконной рамы. Но она была еще жива. Она ответила Борису умоляющим взглядом. Ее рука протянулась к ножке колыбели. Слабые дрожащие пальцы провели вдоль красивого резного дерева. — Как вас зовут? — Роза, — прошептала она. Рука гладила низ колыбели. Младенец, словно чувствуя присутствие матери, перестал кричать. — В честь стены? — В честь цветка, — сквозь боль она выдавила снисходительную улыбку. Борис закрыл глаза. Больно. Невыносимо больно. Все цветы увянут. Все крики o помощи смолкнут. И наступит бесконечная глухая темнота. Только вот… умирать не хотелось. Совсем. Так хотелось дышать. Этой пылью. И запахом крови, медным и кислым. Чем угодно, но лишь бы дышать. Сквозь собственные судорожные вдохи он вслушивался. Женщина дышала все тише. Борис принялся считать про себя, отмеряя промежутки между чужими выдохами и вдохами. Он снова и снова начинал отсчет. Ему казалось, что если он вдруг перестанет считать – Роза умрет. Увянет, истекая кровью, красной, что этот цветок. Ему вдруг перестало быть тревожно. Так было всегда. Он всегда лежал беспомощным. Недвижимым. И только и мог, что считать чужие вздохи. И смотреть в пустоту закрытых глаз. Вдох. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Нет вдоха. Ребенок в колыбели зашелся криком. Борису вдруг стало холодно, словно его придавило огромной глыбой сошедшей c горы лавины. Он тонул, задыхаясь в глубоком сугробе. A в легких, вместо кислорода – холодный рыхлый снег. Таял. Клокотал водой в бронхах. Проникал в кровь. Разжижая. Отравляя. Убивая. Ребенок перестал кричать. Он сорвал горло, перешел на отчаянный хрип. Борис снова открыл глаза. Внутри все раздирало. Он медленно повернул голову. Роза так и осталась лежать, положив пальцы на колыбель. Глаза ее были открыты. Перламутровая пленка высветлила темноту зрачков. A на повернутом в его сторону лице уже расползался лиловый мраморный рисунок трупных пятен. Заходящее солнце окрасило ее светлые волосы в рыжеватый оттенок. Пряди блестели в лучах заката, чуть подернутые легким сквозняком. Сколько времени прошло? Ребенок в колыбели перестал хрипеть. Теперь он только быстро, часто и громко дышал. Они остались наедине, посреди разгромленной комнаты. В разбитом сердце уничтоженного города. И никто не придет. Не спасет. Не найдет. Ночь укроет черным одеялом. И не будет больше холодно и больно. Надо только постараться заснуть. — Солдатик… бравый крепко спит… в высоких травах сочных… Дождями… теплыми… умыт… отпет… ветром восточным… Каждое слово – сквозь агонию. C трудом вдыхая. C болью выталкивая воздух. Превращая боль в чужой и незнакомый звук собственного голоса. Спокойная негромкая песня. — Солдатик бравый… не спешит… в свой дом… на косогоре… Он околдованный лежит… Горами… небом… полем… Борис делал паузы. Вслушивался. Без надежды. Без веры. Просто ему было нужно, чтобы кто-то рядом был живой. Чтобы кто-то тихонько и быстро дышал. Но c каждой секундой – все тише и тише. Все реже и реже. — Солдатик маленький лежит, и ветер над ним вьется… За окном стемнело. Ночь ворвалась в искалеченный город. Где-то там ходят люди c фонарями. Собирают. Оплакивают. Грузят. Увозят. Сжигают. Живые избавляются от мертвых. Все так, как должно быть. Отпеть и сжечь дотла. Чтобы остался только пепел. И память, изменчивая и слепая. Первыми умирают всегда те, кто очень хочет жить. — Солдатик… очень крепко спит… он больше не проснется… Ребенок перестал дышать.