"Не дайте им умереть"

Темнота. Холод. Боль. Три моих спутника в этом новом мире. Тело закоченело так сильно, что я уже не ощущаю ремней на запястьях. Да что там ремней, я даже своих пальцев не чувствую. Может быть, их там вообще нет… Вот бы извернуться и посмотреть. Открываю глаза, но вижу лишь тьму. В моей камере всегда стоит мрак. Всегда. Кроме тех моментов, когда приходят ОНИ. Тогда мрак отступает. И холод отступает. Остается только боль. Боль, которая усиливается во сто крат. Сколько времени я здесь? Что происходит снаружи? Что с моими родителями? С Китнисс? С Гейлом? Что с остальными? Эти вопросы терзают меня день и ночь. Точнее, терзали. Сейчас я задумываюсь об этом все реже и реже. Наверное, скоро мне вообще будет все равно… Тьма в комнате неравномерная – из-под двери пробивается узкая полоска света. Я не знаю, кто из миротворцев сейчас охраняет меня. Но проходит несколько минут (а может быть, часов), дверь открывается, и я вижу его. Он стоит на пороге и смотрит на меня. Он всегда так делает, когда знает, что никто не заметит. Я называю его «Мой миротворец» и отличаю от других только потому, что у него нет усов. «Мой миротворец», кажется, все-еще чуть-чуть человек. Во всяком случае, он не делает вид, что ему все равно. Он заходит и смотрит. И когда это происходит, я знаю – ОНИ не придут. «Мой миротворец» никогда не говорит со мной. Но однажды он зачем-то принес стакан молока и заставил меня выпить. Я была уверена, что в молоке отрава, и с радостью осушила стакан. Но яда там не оказалось. Так что не знаю, с какой целью он это сделал. «Мой миротворец» долгое время стоит на пороге, а потом уходит. Я перевожу дыхание и сжимаю в кулаки свои несуществующие пальцы – я знаю, что ОНИ скоро будут здесь. Они не бьют меня, не режут на куски и не жгут огнем. Все это было раньше. Довольно давно. Они просто вкалывают мне что-то, сидят рядом и наблюдают. А я кричу до хрипоты, потому что лучше бы били, резали и жгли. Каждый укол заставляет мои суставы выворачиваться, а кровь - закипать. Каждый укол выжигает мне легкие и вынуждает неистово биться сердце. Но самое плохое – каждый укол заставляет меня вспоминать… и говорить. Я говорю о маме и отце, о родном Двенадцатом Дистрикте, о школе, о друзьях. Я говорю о Китнисс. Я много говорю о Китнисс… Хорошо, что я мало знаю. Сопротивляться действию препарата бесполезно. Я до крови кусаю губы, ломаю отросшие ногти о поверхность кушетки, бьюсь головой о ее спинку и… продолжаю говорить. Воспоминания проносятся в голове одно за другим, и я превращаю их в слова. Я радуюсь, грущу, переживаю, смущаюсь… Я живу. Живу в воспоминаниях, которые они вызывают из глубин моей памяти. Я живу, хотя должна умереть. Конечно, у меня есть выход. Я могу сделать так, чтобы они не услышали от меня больше ни слова о Китнисс. Нужно просто откусить себе язык. Тогда я потеряю дар речи, а если повезет, то вообще умру. Но я боюсь. Злюсь на себя, реву, умоляю саму себя попытаться, но все равно боюсь. Я не Китнисс. Я не боец. Я вообще никто. Если бы она была на моем месте, она бы смогла. …Сегодня в моих воспоминаниях появляется Гейл. Я не хочу говорить о нем. Сжимаю зубы, мотаю головой, даже прикусываю кончик языка. Но как только рот наполняется кровью, я останавливаюсь, потому что не могу довести начатое до конца. И я говорю… Воспоминания мечутся в голове, как вспугнутые птицы. Гейл и Китнисс. Земляника, которую покупал у них мой отец. Та сцена в день Жатвы, когда Гейл похвалил мое платье, а потом смерил презрительным взглядом и заявил, что я-то точно в Капитолий не поеду. А потом - сцена после прощания с Китнисс, когда он вышел от нее с перекошенным лицом и сжатыми челюстями, а мне так хотелось коснуться его плеча, чтобы хоть как-то приободрить… В один из дней, когда мы все смотрели по телевизору Голодные игры, я решилась на невероятный поступок. Выбралась за ограждение, чтобы отыскать Гейла в лесу. И, что самое удивительное, нашла. Он сидел на пригорке, задумчиво жевал травинку, и на лице у него была такая горечь… Я подошла и остановилась рядом. Думала, вообще не заметит. А он заметил, и сказал всего одно слово: - Заблудилась? - Искала тебя, - честно отвечаю я, сглатывая. Почему-то с Гейлом я всегда чувствую себя неуютно - как будто я недостаточно хороша для того, чтобы находиться рядом. Или как будто в чем-то виновата. - Зачем? - Я думала… что тебе не нужно быть в одиночестве в такое время. Гейл ухмыляется. - Если бы я не хотел быть в одиночестве, то, наверное, не ушел бы в лес. - Прости, - я не виновата, но все равно извиняюсь. Мне не нужно было сюда приходить. Разворачиваюсь и медленно двигаюсь по направлению к забору, но Гейл окликает меня: - Мадж! Может быть, останавливаться не нужно, но я все равно поворачиваюсь к нему. Парень одним ловким движением поднимается на ноги. Делает два шага ко мне. - Извини. Ты ни в чем не виновата. Просто мне паршиво. - Я знаю, - тихо отвечаю я. – Но Китнисс такая сильная… Она действительно может… - Да что ты понимаешь?! – вдруг взрывается он. – Мы с тобой здесь, в безопасности, а она на Арене. И если даже вернется… она никогда этого не забудет. Никогда не будет прежней. - Она справится, - качаю головой я, хотя понимаю, что лучше промолчать. Мы слишком разные. Слишком не похожи друг на друга. Но почему тогда я чувствую его так, как никто другой? Почему мне хочется кричать от боли, которую испытывает он? Почему я не могу просто повернуться и уйти? Гейл ничего не отвечает. Поднимает с земли лук и охотничью сумку и, кажется, намеревается углубиться в лес. Мне становится страшно. - Можно я пойду с тобой? Он приподнимает брови в непритворном удивлении. - Зачем это? - Пожалуйста. - Иди, если хочешь… Картинка расплывается, и я понимаю, что никакого леса нет. И Гейла нет. И дома. Ничего у меня нет. Только эти воспоминания. И боль. - Девчонка становится бесполезной, - говорит кто-то надо мной безразличным голосом. – Долго еще нам придется выслушивать все эти глупости? - Имей терпение, - отвечает второй. – Может быть, она еще скажет что-то полезное. Она же дружила с Сойкой. Я не знаю кто они, и не хочу знать. И вспоминать не хочу. Но здесь мои желания не учитываются. Снова Гейл. Его избивают кнутом на городской площади. Я истерично кричу и абсолютно нехарактерно для себя бью кулаками в дверь кабинета отца. Кабинета, где он меня запер. Как только Гейла возвели на помост, я побежала к отцу. Чтобы помог. Чтобы защитил. Он не помог и не защитил. Сказал, что таков закон, а закон нужно соблюдать. Сказал, что Гейл сам виноват. Сказал, что, вмешавшись, сделает только хуже. Я рвусь из комнаты, сама не понимая, зачем. Что я могу сделать для него? Мне бы никогда не хватило духу закрыть его собой, как Китнисс. Максимум, на что я способна – это упасть в ноги палачу. Скажем прямо, слабоватая мера воздействия. Отец отказывается помочь, но помогает мама. Моя бедная болезненная мама, которая, наверное, никогда не избавится от боли, вызванной смертью сестры. Мама дает мне обезболивающее, и я бегу к дому Китнисс, проваливаясь по колено в снег. Отдаю ей лекарство, но не прошу о том, чтобы остаться. Я вообще ни о чем не прошу. Просто ухожу в снежную мглу, опускаюсь прямо в ближайший сугроб и жалобно вою. И сейчас, вспоминая, я снова вою. И даже получаю за это по лицу. Воспоминаний больше нет. Помучившись со мной еще немного, ОНИ уходят. Остаемся только я и «Мой миротворец». После очередного «сеанса» у меня болит все тело. Меня бьет дрожь, из горла вырывается хриплое дыхание. Но голова остается на удивление ясной. Последнее воспоминание придало мне какой-то странный заряд энергии. Впервые за долгое время мне становится не все равно. Как там говорил Гейл в тот день, когда похвалил мое платье, и когда Китнисс стала трибутом? «Ты в Капитолий не поедешь»? Я вспоминаю об этом и истерично смеюсь. Я здесь, в Капитолии. Ты ошибся, Гейл… Открывается дверь, и «Мой миротворец» озадаченно смотрит на меня. Я улыбаюсь ему полубезумной улыбкой. Жалко, что я не Китнисс. Китнисс бы придумала, как отсюда выбраться. А я ни за что не смогу… Впрочем, Китнисс - это Китнисс. Другой такой нет. Недаром же Пит так любит ее. И Гейл тоже. Дверь закрывается, и я почему-то опять начинаю смеяться. Но «Мой миротворец» не исчезает совсем. Буквально через несколько минут он возвращается со стаканом в руке. Неужели снова молоко? Да нет, вода. Но все равно подойдет. Миротворец подходит ко мне, и я вижу, что он совсем молодой. Шлема на его голове нет, а лицо открытое, почти мальчишеское. Он наклоняется и подносит стакан к моим губам. Я мотаю головой. - Пей! – приказывает он. – Пей. Так надо. Он рискует, принося мне воду. И даже сам не знает, насколько. Я снова мотаю головой и поднимаю правую руку, натягивая до отказа ремень. «Мой миротворец» выглядит растерянным. Я хрипло дышу, глядя на него. - П-пожалуйста… Он сомневается, но потом решается. Расстегивает ремень на моем правом запястье и вкладывает стакан в мою ладонь. Рука так трясется, что я не могу держать его ровно. Вода льется на отвратительную тюремную робу. Я выжидаю пару минут, прикладывая все усилия, чтобы сдержать дрожь. А потом разбиваю стакан о спинку кровати и, пока «Мой миротворец» еще не успел опомниться, вонзаю осколок в его незащищенную шею.