Недосказанное

Сюра уходила и возвращалась, уходила и возвращалась — и так по кругу, стирая подошвы в пыль и ноги в кровь. В её волосах путались снежинки и прятались целые песочные бури, она могла в одиночку обойти Ассию, Геенну, даже заглянуть на небеса, но путь домой всегда означал возвращение к нему. Мефисто никогда её не ждал. Не ждал разбитую, с грязью на сапогах и паутиной усталости в глазах, не ждал выпившую и навеселе, врывающуюся в его кабинет сумасшедшим пламенем, не ждал задумчивую, поблекшую и некрасивую — он так и говорил всегда, кривя рот в улыбке: «Не ждал тебя», каждый раз, всё время, убеждая в этом то ли её, то ли себя. Без толку. О Сюру можно было обжечься, только взглянув на неё — и отморозить до онемения пальцы, едва её коснувшись. Они оба были — одинокими, гнилыми и грязными, и поэтому сошлись, сложив всё в одно общее, разбавив едкой сладостью. — Это тело, — Сюра коснулась его плеча кончиками пальцев, — насколько оно твоё? — она заглянула в глаза Мефисто в поисках ответа — и нашла их старше, чем его тело, старше, чем её мир. Вялая желтеющая зелень этих глаз тускло блестела из-под тяжёлых усталых век, чернота зрачков казалась бесконечной. — А ты разве не чувствуешь? — Он только сильнее сжал её бёдра, впиваясь в кожу длинными острыми ногтями — Сюра любила ощущение кислой боли от заживающих укусов и царапин, любила притворяться, что пропасть между ней и Мефисто чуть меньше, чем на самом деле, любила представлять, что оба они не горькие и уродливые, не криво сшитые по кусочкам, а цельные и крепкие. Мефисто она не любила. Ненавидела грубые жилистые руки и колючую бородку, худые острые колени, тонкую уязвимую кожу у основания хвоста. «Ненавижу» — выплёвывала, нахмурившись перед зеркалом в своей ванной, шептала в своей пустой постели, выгибаясь на смятой простыни и стыдливо сводя бёдра, повторяла про себя как заклинание в ответ на малейшую мысль о нём — и никогда не говорила ему в лицо. В лицо были короткие «ещё» и «быстрее», сорванные с её губ поцелуями. Они оба были — сильными и смирившимися. Он вставал и ускользал из спальни тихо, не тревожа её сон, она отскабливала себя от постели только к обеду и несла ему чашку переслащённого чая, для него — уже пятую за день. Мефисто смотрел на неё, кое-как укутанную в короткий халат и перевязанную тонким поясом; Сюра шлёпала босыми ногами по комнате, то и дело сжимая и разжимая озябшие пальцы, заглядывала ему через плечо, многозначительно прижимаясь грудью и закрывая обзор локонами густых распущенных волос, внимательно изучала его бумаги и сверхсекретные дела: отчёты по успеваемости учащихся, закупка новых парт в аудитории, невероятно важно и коварно — в его духе, говорила она. — Я всё равно выясню, — оборвала фразу, сделав вид, что высказала полноценную угрозу. Мефисто улыбнулся и прищурился, блеснув тускнеющей вечной зеленью глаз, сказал: — Новые заявления на поступление в академию я планировал разбирать в конце недели. — Изящно выгнул кисть руки в приглашающем жесте. — Приходи, будет загадочно и увлекательно. Сюра, презрительно хмыкнув, сжимала губы в изломанную линию, парой глотков допивала из его чашки чёртов чай, переодевалась наспех. Уходила. И возвращалась. Мефисто выбрал в интернет-магазине самые великолепно-идиотские тапочки — розовые и пушистые — и заказал, оплатив ультра-срочную доставку курьером. На следующее их общее утро Сюра надела их даже не задумываясь, прошуршала мягкими подошвами до его рабочего стола, принесла чай — семь кусочков сахара вместо обычных пяти, наклонилась и принялась массировать его плечи, пока ленивая перепалка не превратилась в сосредоточенную совместную деятельность — разбор стопки этих самых треклятых бумажек-заявлений. — …Он же по баллам не проходит. — Сюра указывает пальцем на соответствующую графу; за окном почти вечер, и она уже разбирается, что к чему. — И правда, — цедит Мефисто сквозь зубы, голос — бесцветный, взгляд — нечитаемый. — Недоглядел. Сюра качает головой и молчит о том, что на самом деле ему не верит. Ей впервые так спокойно в месте, где она — ненавидит, а её — совсем не ждут.