Чёрный лебедь

Поздние осенние грозы прорывают небо, сгустившееся тяжелым грубым войлоком над школой чародейства и волшебства «Хогвартс», цепляющее ворсистыми низкими облаками башни с остроконечными шпилями, сливающееся в размытую линию горизонта с верхушками деревьев, потемневших от влаги. Желтоватые металлические разрезы молний оставляют после себя темные лоскуты, с неохотой срастающиеся в прежнее полотно. Глухие удары молота грома застают врасплох, заставляя вздрагивать каждый раз. Словно они питаются вашими эмоциями – эти грозы. Словно отдают себя взамен каждому нервно дернувшемуся плечу, выбрасывая в воздух последнюю унцию статического электричества. В самом деле, с людьми все проще. — У тебя что-то случилось? Гарри ловит себя на мысли, что читает одну и ту же строчку четвертый раз, даже не пытаясь вникнуть в суть написанного. Буквы пролетают перед глазами бегущей строкой, не успевая не то чтобы запечатлеться в том сером веществе в черепной коробке, но и даже сформироваться в слова. Гермиона в кресле напротив крутит пластмассовую пуговицу темно-синего цвета на воротнике своей полосатой пижамной куртки. — У тебя что-то случилось? – повторяет она своим озабоченным голосом. Гарри мысленно загибает пальцы. При определенном освещении Гермиона похожа на добросовестную учительницу младших классов, которой просто необходимо принять участие в жизни каждого из своих подопечным. Или не при освещении. Гарри устало трет глаза. — Все в порядке. — Я же вижу, — настаивает она. Водная стихия за окном пытается пробиться внутрь, отыскивая мельчайшие щели в оконных рамах, завывая страшным голосом ветра и барабаня каплями по стеклам и подоконникам. Гермиона крутит свою пуговицу на разболтавшейся нитке, рискуя оторвать её, и смотрит испытывающим взглядом. Хотелось бы сказать, что все идет своим чередом. — Представь, — вместо этого говорит Гарри. – Ты хочешь съесть на ужин пирог. С яблочной, или вишневой начинкой. Неважно! Ты приходишь на ужин, и вместо пирога видишь перед собой угли. Твой пирог сгорел, понимаешь, Гермиона? — Пожалуй, нет, — осторожно отвечает она, качая головой. — А, — Гарри делает неопределенный взмах рукой. – Забудь. Я не силен в аллегориях. Очередной раскат грома ударяется о каменную стену замка, словно проверяя её на прочность. Язычок пламени от свечи на столе дрожит ему в такт, то вытягиваясь вверх, к потолку, то становясь круглым плотным комком света. — Но можно же приготовить другой пирог, разве нет? Или съесть на ужин что-то другое… — Нет! В том то и дело, что нет, Гермиона! Ты хотела съесть именно этот пирог. Именно его! — Тогда… Гарри отрицательно мотает головой. — Ничего нельзя сделать, Гермиона, — с раздражением говорит он. – Ни-че-го. Гарри резко встает с кресла, идет к лестнице, ведущей в комнату мальчиков, заставляя деревянные половицы скрипеть под быстрыми шагами его ног. — Все будет хорошо, Гарри. Мази мадам Помфри творят чудеса, ты же знаешь, — останавливает его взволнованный и торопливый возглас Гермионы. Он непонимающе смотрит перед собой, разглядывая тонкую трещину, замысловатым рисунком расползающуюся на первой ступеньке. — О чем ты? – переспрашивает Гарри. — О Чжоу. Её ожоги заживут, и все будет хорошо, — говорит Гермиона его напрягшейся спине. В ответ она слышит лишь тяжелые шаги. — Разве ты не Чжоу имел ввиду, Гарри? – кричит Гермиона. Раскат грома заставляет стекла дребезжать, а девушку вздрогнуть. Пуговица темно-синего цвета, с безнадежно торчащими обрывками ниток, слабо бликует в пальцах Гермионы. А может быть, люди все же сложнее стихийных явлений? * * * Ты двигаешься вперед. Когда встаешь с кровати каждое утро, измученный бессонной ночью. Когда смотришь в зеркало, кривясь от кругов под глазами на бледном лице. Когда подносишь чашку с чаем ко рту за завтраком, не замечая, что накалившийся фарфор обжигает пальцы. Чувствуешь ли ты злость? Или обиду? Или раздражение? Чувствуешь ли ты усталость? Серьезно, что ты чувствуешь, когда смотришь не перед собой? Люди такие смешные в попытках показать, что им все равно. Когда ты думаешь, что маска интереснее, чем твое истинное лицо, скрывающееся за ней, ты очень сильно ошибаешься. Люди могут умирать каждый день на протяжении долгого времени. Разве ты об этом не знал? Разве он об этом не знает? * * * Люди – удивительная ступенька эволюции. Они так проницательны, что чужие оплошности для них всегда на поверхности – своеобразная вершина айсберга человеческого характера. Они так изворотливы, что способны не замечать собственных ошибок длительное время, избегая при этом возможности заглянуть в себя. Они настолько умны, что им легче махнуть на все рукой, чем попробовать научиться не наступать на собственные грабли. — Здравствуй, Грейнджер! Объемная стопка книг, взгромоздившаяся напротив Гермионы, сдвигается на край стола, ведомая чьей-то рукой. Гермиона не поднимает взгляда от страницы, разлинованной строчками чернильных слов с гордыми завитками. Гермиона тихонько вздыхает. Ей не нужно смотреть на человека, севшего напротив. Всего несколько недель – и она может узнать его по голосу. — Как дела у гордых гриффиндорцев? – насмешливо продолжает обладатель голоса. — Невежливо молчать, когда тебе задают вопрос. Не забывайте, что на вашем правом плече сидит ангел, освещая истинный путь, на левом же черт – толкая на опрометчивые поступки. Гермиона думает о том, что все черти давно поселились в черных зрачках Забини – танцуют там свои адские танцы, пытаясь заманить её в свои сети. Гермиона игнорирует желание показать одному особенно упитанному черту язык. — Игнор? Бойкот? Словесная вендетта? – серьезно спрашивает Блейз, по полочкам раскладывая свои предположения, каждое из которых выделяет новым оттенком основательности. Мысли об этом человеке – как клубок. Гермиона давно заметила, что чем больше, чем внимательнее она пытается размотать, превратить в прямую и понятную нить, тем больше запутывается сама, погружаясь в такое глубокое недоумение, что впору захлебнуться им, так и не нащупав ногами дна. Каждый раз удивляясь тому, насколько другой может быть чужая душа. — Я безумно рада за твой богатый словарный запас, Забини. Но, к сожалению, у меня нет желания снова выслушивать твои оскорбления. Призма собственных догадок и предположений мешает нам видеть суть. Забини ухмыляется, вторя тому самому упитанному черту из правого зрачка. Черт прищелкивает алым хвостом и шлет Гермионе свой коронный воздушный поцелуй. Блейз Забини подпирает щеку ладонью, лениво разглядывая блики света, тусклым золотом окутавшие непослушные завитки волос Гермионы. — А ты знаешь, Грейнджер, что иногда люди думают одно, а говорят совершенно противоположное? – спрашивает он. — Знаю, — едко отвечает Гермиона. — Обычно таким людям ставят неутешительный диагноз и долго лечат в соответствующих заведениях. Спустя несколько мгновений она изменит собственной аккуратности и выпорхнет из библиотеки, оставив стопку книг на столе и Блейза, смотрящего ей вслед. Если бы люди учились на собственных ошибках – их непременно ждало бы великое будущее. * * * Ты смотришь перед собой. Ты не оглядываешься на людей, окружающих тебя. Ты смотришь только перед собой. Почему бы тебе не признаться в том, что просто в очередной раз пытаешься убежать – от ситуации, от собственных мыслей, от самого себя. С каждым разом это становится все сложнее, не так ли? Какие мысли обрушиваются на тебя, когда ты выдыхаешься и делаешь передышку. О чем ты думаешь, заглядывая в глубины собственного «я»? Разглядывая мозаику трещин собственной души? О чем ты думаешь, случайно встречаясь с ним взглядом? — Мне кажется, я не вернусь в эту школу после каникул, — говорит Драко. — Забей, — со вздохом отвечает Блейз. – Ты слишком зациклился на этом, понимаешь? Все будет в порядке. Драко качает головой, смахивая со лба светлую челку. Надежда – самая опасная ловушка, особенно, когда она не оправданна. — Он меня ненавидит. Твоя жизнь замерла. Твоя жизнь не двигается вперед. Твоя жизнь игнорирует тебя. Какого это – осознавать, что все зависит от одного единственного человека, которому на тебя плевать? * * * Дожди все льют – не останавливаясь, не давая уставшему небу передышки. Дожди превратились в одну сплошную стену воды, угрожая затопить остров полностью, скрыть холодной волной. Иногда Драко кажется, что это – именно то, чего бы ему хотелось. Если протянуть руку вперед, стоя на парапете башни Астрономии – она будет мокрой насквозь. Не единой сухой нитки в мягкой ткани рукава свитера. Иногда тебе кажется, что в этой вертикальной луже у тебя получится растворить свое отчаяние. О чем ты думаешь, приходя сюда почти каждый день? Что влечет тебя сюда? Уж не тот ли факт, что со встречи на этой башне все и началось? И почему тогда ты вздрагиваешь, когда звук чьих-то шагов заставляет тебя обернуться? — Извини, — торопливо говорит Поттер, столкнувшись глазами с неприятно-колючим взглядом и делая поспешную попытку ретироваться. Первое слово, услышанное от него за два месяца. — Это все что ты мне можешь сказать, да, Поттер? – ехидно спрашивает Драко. — Извини? Обида на Поттера, спрятанная куда-то далеко, в самые дальние уголки сознания, медленно выползает наружу, цепляясь своими липкими щупальцами — присосками. Где-то в подреберье просыпается ноющее чувство обреченности, заставляющее Драко прерывисто дышать. — Я не знал, что здесь ты, — пожимает Поттер плечами. — При чем тут это? – Драко закатывает глаза, зная, что Поттер прекрасно понимает, что он имеет в виду. — Ты игнорировал меня два месяца! — А как я должен был поступить в этой ситуации? – восклицает тот, взмахивая руками. — Я не сталкивался с такими… как ты. — По крайней мере, не сбегать, как последний трус! – кричит Драко в ответ. Капли дождя барабанят по парапету, выстукивая какой-то замысловатый мотив. Ветер дует в спину, заставляя светлую кожу Драко покрыться маленькими бисеринами мурашек. Хочется верить, что глаза слезятся именно от этого холодного ветра, пробирающего до самых костей. — Иди куда шел, Поттер, — устало просит Драко. Поттер раскачивается с пятки на носок, виновато глядя в пол. — Я подумал, — неуверенно говорит он. – Может мы смогли бы общаться как раньше? Я имею ввиду – как до всего этого дерьма. — Почему? – безразлично спрашивает Драко, глядя перед собой. — Что «почему»? — Почему ты мне это предлагаешь? — Потому, что последние два месяца мне было как-то хреново, — после некоторой заминки отвечает Поттер. Человек сам определяет ценность каждого, из сказанных слов. Звук падающих с неба капель постепенно стихает, делая тишину – тишиной, а молчание – молчанием. На плечо Драко падает первая декабрьская снежинка. Конец первой части