Misshapen Skin's Change

По рукам ступал витиеватой змейкой ветер образовавшимся вихрем сквозняка; его дыхание оставляло шрамы на бедрах и ногах в виде омертвелых, мутно-синих следов обморожения. В голове долбили дятлы в такт, заточенными клювами пронзая нейроны мозга. Сложно было ориентироваться в пространстве после того, как меня со злости швырнули об стену. С каждой секундой по телу разливалось тепло — такое тягучее тепло боли. Когда проводишь взаперти вечность, а искусственный свет заменяет солнечную радиацию, становишься забитым в угол зверьком, позабывшим о своей человеческой сущности. Качаясь из стороны в сторону, Фрэнки раздирал чесоткой пальцы и запястья и мычал оттого, что очень замерз; я лежал с ним рядом и пытался дышать так, чтобы он не уловил стука моих зубов. Я должен был спасти если не нас обоих, то его точно, — а не показывать растерявшиеся части мозаики своих страхов и обреченности. — Д-джи, мне о-очень холодно, — он скулил, придвигаясь ко мне. Сквозь пелену на глазах я едва видел его лицо: перекошенные галогеновые линии бликами оседали в глазных нервах. Я подполз к нему еще ближе и притянул к себе, обнимая за шею и прислоняясь губами к волосам. Слезы норовили политься и хлестать щеки, но я совладал с собой. Тело мое привыкло к сырости, и я мог вытерпеть давящие на кожу мурашки. Но только не Фрэнки. Тогда-то я чуть отстранился от него и снял с себя футболку, оставаясь в тонкой майке: «Надень это, Фрэнки, иди сюда», — поняв, что он до такой степени замерз и даже не догадался, что надо сделать, я поверх его футболки стал нацеплять свою. Кое-где в пятнах грязи и крови, она была темно-белой; а рисунок на ней мне даже рассмотреть плохо удавалось. В связи с помутнением в глазах я туго соображал и на собственной вещи не мог различить принт, хотя это явно был какой-то герой комиксов в красно-рубиновой маске, поверх него еще виднелись косые испачканные буквы, среди которых повезло разглядеть лишь: «...ash». Устроившись у меня на коленях, как маленький комочек, Фрэнки свернулся в моих руках, и прошептал, оттягивая край футболки и закутывая в него мои руки, делясь теплом: «Если бы с-супергерои существовали, они бы н-нас спасли». А я, обнимая его хрупкие плечи, тихонько захныкал, не озвучив, что все бы отдал, чтобы заменить какого угодно супергероя для него. Тиканье часов как эхо из пространственной сказки. Нарастающее шипение тв-ящика. Клацанье каблуков как муравьиный марш. Повышающаяся громкость телефонного звонка. Стук вырывающегося из груди сердца. Вот, что доносилось до меня откуда-то из недр сознания, — и, с особой резкостью распахнув глаза, я обнаружил себя прикорнувшим на журнальный столик, что находился в приемной доктора Кэшвила. Быстро вскочив и поправив воротник рубашки, я прислонился к стене и, еще сонный, обвел поспешным взглядом помещение. В грудной клетке клокотало так, будто со спины кто-то невидимый забивал мне гвозди в позвоночник. Кейси, приторно-милая девушка с ресепшна, которая постоянно пыталась заигрывать со мной и строить свои «смоки айс», заметив, что я так нелепо задремал, захихикала, пряча алые губы за ладонью; затем продолжила перебирать бумаги и автоматически отвечать на звонки, чтобы записать очередного психа-самоучку на прием к Кэшвилу. На экране телевизора, висевшего на стене прямо над диваном с другими пациентами, ожидающими очередь, мелькали новости. А из-за темно-вишневой двери кабинета напротив раздавались разъяренные крики, принадлежащие доктору Кэшвилу; скорее всего, он с кем-то страстно ругался по телефону. Ссутулившись, я сглотнул подступившие к горлу комки слюны и заткнул уши ладонями. Весь шум мешал мне сосредоточиться, а приснившийся сон с отголосками из прошлого раздражал разум. Когда от какофонии звуков невозможно было скрыться, я убрал от ушей руки и уставился в потолок. На побелке мне казался видимым смутный образ из сна и расплывчатые буквы над красной маской... Я пытался собрать все видения воедино, в четкую мозаику. Но, тщетно. Колющая боль из сотен тысяч иголок обрамляла сердце как лоскутный кусок ткани; о чем-то я беспрестанно думал — но ничего не соображал, потому как сновидения и галлюцинации переплетались с реальным миром, деформируя мое восприятие и понятие происходящего. Первозданная тьма окутывала сознание, пряча мои вербальные способы вычленения правды из действительности в воронке черной дыры. Казалось, что мозг вот-вот взорвется и разлетится кровавым месивом по идеально вычищенному кафельному полу и гладким белым стенам, усеянным бисером из воздействующих успокаивающе на сознание небольших фоторамок с горными и речными пейзажами. Сложив руки в замок на коленях, я постарался сконцентрироваться, но трезвонивший телефон и как сигнальная сирена голос Кейси, разгневанные крики Кэшвила за дверью, шум сквозняка и телерепортаж футбольного матча — все это вынуждало меня трястись как умалишенный или продрогший до мозга костей. И вдруг щелчок. Как в генетике при трансформации свободная молекула ДНК поглощается клеткой организма — так и повлекшие за собой беспросветную неурядицу в голове нити звуков поглотили здравый смысл происходящего. Дверь кабинета распахнулась; и вышел Кэшвил, бормоча в телефон что-то вроде: «…я же просил не называть меня так, твою… иду!». И одновременно с тем, как внимание психотерапевта переключилось на меня с добродушной улыбкой и пропетой фразой: «О, Джерард, ты уже здесь? Отлично, — чуть тряхнув рукавом, он взглянул на часы, высматривая тоненькие стрелки на миниатюрном циферблате в золотой оправе. — Немного подожди здесь, я сейчас», на экране телевизора зазвучали слова, прервавшие футбольного комментатора, которые скользящими помехами и обрывками фраз током проходили через меня:

«…в Бедминстер-дистрикте пропал подросток, Карл Олсопп… …недалеко от Марксбери-роуд… ...похожие случаи исчезновения… …зафиксированы в районах Редленда, Иствилла и Уайтхолла… … месяц назад… …так и не нашли…»

Капли пота, как роса, покрыли влажной полоской крапинок лоб. Руки расцепились и потянулись к галстуку, чтобы ослабить узел. В тот миг я не видел ничего; не слышал ни приближающегося Кэшвила, ни шелестящих страниц журнала по психологии, который листала женщина напротив меня. Звуки размножились количеством эха, как в пещере изо льда. Мысленно я даже успел вычеркнуть из дневного плана сеанс у психотерапевта, оставив крайне ошарашенного моим порывом доктора посреди коридора. Вскочив со стула, я погнался за собственной тенью в сторону лифта, ведущего с четвертого этажа клиники психоанализа на минус первый; на пути, в дверях лифта, столкнулся с незнакомцем, — он шмыгнул носом и нагрубил мне вслед: «Аккуратнее, эй, недоносок!». Его лица я уже не разглядел, на оскорбление никак не среагировал — так торопился на этаж парковки. Только бронзовый блеск напоминающей монету штуковины кольнул сетчатку глаза при столкновении с мужчиной. Но отставать и поливать ругательствами его в ответ я не собирался. Ведь теперь причина появления в полицейском участке вымышленной отнюдь не являлась — и значит, мне должны были поверить. Нарушив половину заповедей дорожных плоскостей и светофорных сигналов, до полицейского участка я добрался молниеносно. Забежав внутрь, как к себе домой, я промчался мимо поста охранника, вечно возникающего старика Доруэлла, тут же начавшего выкрикивать мне: «Эй, Уэй, а ну живо вернись!», и, едва удерживаясь на ватных ногах, почти разъезжающихся на скользкой плитке, к замедлению движения которых прибавлялась еще и дрожь в коленях, прошмыгнул по обрамленному увешанными грамотами, сертификатами и наградами стенами коридору, оказавшись в итоге у долгожданной двери. Как в кишащем «бумажными» клерками и персонами в очках офисе, представители службы порядка сновали по битком набитому помещению, копаясь в толстенных папках, заваривая для пущего накала страстей обжигающий нёбо чай, и пичкая друг друга несусветным количеством информации. Сосредоточенные лица, беспорядочный хлам на столах, гудящие системные блоки компьютеров и залитые пятнами и запыленные крошками клавиатуры, по которым маршем насекомых цокали обученные пальцы, ловко управляющиеся с поиском той или иной детали незавершенного дела. Запыхавшись, со стороны наверняка походя на еще большего психа, я нагнулся, опираясь ладонями на колени, и то ли отчаянно, то ли победоносно, почти с придыханием и слезами от перенасыщения гложущими чувствами выпалил: «Ну, теперь поверили?!». Меня сразу же заделали единственным объектом наблюдения: под недоуменные возгласы, насмешливые посвистывания, злобные цоканья и огорченные улыбки я попал как под гроздья града. Будучи когда-то завсегдатаем отдела похищений и убийств во время накрывающих беспробудной тьмой галлюцинаций и воспоминаний, я хорошенько прославился среди облаченных в черно-белую форму зрителей, и поначалу их самые плоские шуточки превратились в жалобные взгляды, направленные в мою сторону: они видели мои дрожащие руки и вываливающиеся из кармана таблетки. Одна лишь Ронда свыклась с моими частыми визитами и наловчилась адекватно воспринимать мои выпады, если вдруг я грозился подать на них жалобу за то, что не могут помочь мне в поимке похитителя. Тогда это все были игры моего воображения; но нынешний разворот событий удостоился попасть на голубой экран. Передо мной безостановочно проплывали кадры сна, переваливающего за бесконечность; и голос корреспондента, сообщающего про вести пропавшего подростка… — Джерард, послушай, — рядом со мной, тихонько коснувшись плеча, появилась сияющая заботой и любезностью крашеная брюнетка со значком, гласящим «Сержант Р. Рэндл». — Давай отойдем, — она аккуратно схватила меня под локоть и, бросая хмурые и осуждающие взгляды на своих чересчур напыщенных коллег, листающих прессу и продолжающих вновь потешаться над моей явкой, повела меня в холл. Послушно последовав за ней, я опустил взор в пол, разглядывая потрескавшиеся местами бежево-серые плитки под вспышками ламп, и на грани нервного срыва вздохнул, глотая собранную с языка слюну горечи. В тот момент хотелось вернуться назад, за дверь, и броситься с кулаками на каждого копа, а потом перед их носами развесить сводки новостей и нарыть всю информацию о похожих случаях — только чтобы меня не считали чокнутым. Ронда вывела меня из эпицентра разочарования и гнева и усадила на стул рядом со стендом, где висели объявления, чьи-то номера телефонов и копии фотографий подозреваемых явно не в благодеяниях людей. Опустившись на стул, я выдохнул и судорожным движением руки потянулся в карман за таблеткой, но одернул себя: не хватало еще, чтобы и Ронда сочла меня за полноценного больного после приема говорящих за себя пилюль на ее глазах, полных сострадания ко мне. — Послушай, Джерард, — девушка помяла губы и отвела взгляд куда-то в сторону, словно взвешивала, как бы начать разговор. — К нам действительно обратились родители пропавшего мальчика, и вдобавок ко всему — оказалось, что такие случаи не единичны и происходили пару месяцев назад в других районах, но… — Ронда, неужели ты не понимаешь? Все то же самое произошло и со мной в девяносто девятом! — взмахнув руками, я перебил сержанта, готовясь буквально вцепиться в ее плечи и растрясти так, чтобы она увидела, о чем я пытаюсь доложить. — И, и… и, эм, вдруг это они?.. — а здесь я замялся, опустив взгляд на колени и зажмурившись. Руки сжались в кулаки. Страх заразиться очередным видением как следствие заново нахлынувших чувств вины и стыда накатывал с новой силой, и я пытался избежать такой атаки. Не перед сержантом. Рэндл, легко усмехнувшись и выпятив губу вперед, чтобы подуть на мешающуюся челку, замолчала, внимательно изучая мое лицо. — Тебе не следует вмешиваться в это, милый, неужели не понимаешь? — залепетала Ронда, но я отказывался слушать, настаивая на своем и буквально вырезая собственные внутренности, чтобы продемонстрировать ей, до какой степени душевные ожоги пронзительны, что теперь у меня нет никакой цели, кроме как образовавшаяся идея-фикс отомстить обидчикам — не столько за себя, сколько за Фрэнки, о котором я пытался узнать хоть что-либо. Поведя плечами, Ронда приобняла меня, искренне пообещав разобраться с этим. И попросить, чтобы к этому делу подключили детектива Шефлиса, о котором она отзывалась как о толковом копе, знающим, на что и как далеко идет. При мне Рэндл даже стала набирать его номер, чуть отойдя в сторону; велела немедленно объявиться в участке, чтобы выслушать все, что я видел, когда мальчика толкали в фургон. Половинка белесой таблетки успела просочиться мне в желудок, пока Ронда расхаживала около поста охраны, а я тем временем заглотил седативное: несмотря на успокаивающий тон женского голоса, я ощущал отвратительный зуд где-то внутри, и дрожь, будто во мне ползали, щекоча жесткими крылышками и острыми жалами, пчелы, — сотни тысяч пчел. — Он скоро будет, — довольная, но по-прежнему беспокоящаяся обо мне, Ронда встала рядом и невзначай потрепала меня по волосам, хотя я терпеть не мог, когда со мной обращались как с потерянным котенком, поэтому отстранился и покосился на нее неоднозначным взглядом. — Сегодня, похоже, все с катушек слетели: новость о пропавшем подростке оживила весь отдел, ты почти истерику устроил, теперь еще и Шефлис чуть ли не наорал на меня, мол, оторвала его от дела. И все же, обещал приехать, — в шуточной форме перечислила Ронда, загибая пальцы и звонко хохоча — таким смехом, что походил на смех хронически уставшего человека, посредством профессиональных шуток как раз и пытающийся разрядить атмосферу. Но детектива я так и не дождался, потому что, буквально и пятнадцати минут не прошло, как моим вниманием завладела совершенно другая картина. Распахнувшаяся, как от тысячи ураганных шепотов, дверь в участок показала из-за проема всем находившимся в холле четверых парней; худо им было: разбитые лица, перекошенные ужимки с кровью на зубах, трясущиеся колени и бродяжнического типа одежонка. Они теснили друг друга, толкаясь и норовя кулаки вновь почесать, только наручники сковывали движения. — Рэндл, куда этих? Драку в баре затеяли, разбили на чужом столе посуду, все как всегда, а, — смачно причмокивая жвачкой и поправляя отсвечивающий пятнышком белизны козырек черной кепки, крупный мулат с глазными яблоками навыкате подтолкнул вперед пару из провинившихся парней и отвесил им подзатыльники. За ними подоспел и третий, стеная от боли и переваливаясь на одной ноге; а вот четвертый, прежде смиренно прячась где-то за спиной копа, выступил вперед и… И на моем лице застыла несмываемая гримаса удивления. Флэш. Затесавшийся к кучке наркоманского вида парней, он еле держался на ногах: опухший правый глаз от синяка едва раскрывался; из носа хлестала густая кровь; а губы были украшены рваными ссадинами. Грязная и кое-где разодранная красная с черными символами толстовка, истоптанные кроссовки и затертые пылью дырявые джинсы — вот как он выглядел; лишь кольцо на веревке, перерезанной татуировкой ножниц, болталось на шее. Он вовсе и не видел меня, пребывая в определенной отстраненности от мира, вниманием переключаясь наверняка сугубо на ломающие боли в теле. Кивнув в противоположную сторону коридора, где располагались камеры предварительного заключения, Ронда хлопнула ладонями по бедрам и охнула, гневаясь на ребят, учудивших разгром в баре, за что теперь в профилактических целях вынуждены были отсиживаться всю ночь за решеткой — если не больше. Принявшись зачесывать назад челку и упираться рукой в бок, сержант Рэндл припала к стене, вздохами выражая наивысшую точку кипения и усталости, и периодически поглядывала на огромные часы с жирными цифрами, которые, назойливо тикая и отсчитывая секунды до появления нового несчастного случая, висели над входной в участок дверью; ожидала Шефлиса. Но он все не объявлялся. А я никак не мог поверить в то, что Флэш сейчас торчал за решеткой в компании зловоний и ненормальных дружков. Пальцы затеребили рукава рубашки, а ноги бессвязно стучали по полу. Перед глазами закружилось кольцо, покоящееся на груди у Флэша.

«Only hope can save us»…

Без промедления я поднялся с места и неуверенно, вставляя бесконечные междометия, видимо, от разливающегося медикаментозного действия внутри, затараторил, обращаясь к Рэндл, пока та терла лицо и по-своему сходила с ума от беспокойной работы: «Эм, Ронда? Можно я внесу залог за того парнишку?..», — и откашлялся, чтобы уменьшить число бессмысленных сокращений диафрагмы во время бездушного потока молчания. — Какого из них? — поинтересовалась Ронда, прекратив мусолить лицо, выпрямившись и похрустев шейными позвонками. Ее не особо смутила моя просьба; и я описал, мол, «тот, который в красной толстовке». — Ну, ладно, ты его знаешь? — на втором вопросе она уже было подключила свою пытливую сущность, на что я лишь кивнул, скривив губы в фальшивой улыбке и промычав: «Угу». Взяв у охранника ключи, Ронда, покрутив звенящими железками на пальце, нахмурилась и прошла за дверь, ведущую к камерам, сверкнув при этом на меня хитрым взглядом, будто подозревала в чем-то — или удивлялась, как у такого, как я, водятся «знакомые». Всего через пару мгновений Флэш, шатаясь, уже без наручников стоял у поста охраны, опираясь на деревянную стойку и бормоча нечто невнятное. Часы, казалось, тикали все громче, соревнуясь с появляющимися одна за другой каплями дождя за окном. Я ощущал, как по венам течет фонтанирующая смесь из растворенных таблеток; как голову слегка кружит, а к горлу подступает мутный привкус, вспарывающий горло желчью. Глядя на удручающее состояние Флэша, который до сих пор не соображал, кто соизволил внести за него залог, я испытывал нечто, не поддающееся объяснению — но одно знал точно: его нужно спасти. Как перенаправленное желание из прошлого, но относящееся к другому человеку…

«Все будет хорошо, Фрэнки. Я вытащу тебя отсюда, обещаю, слышишь?..»

— А как же Шефлис, Дже... — не успела Ронда и договорить, как я, не желая дожидаться детектива, подошел к Флэшу, к тому времени облокотившемуся о стойку и опустившему голову в страдальческом стоне, и взял его под руку. Рэндл хотела помочь, но я отказался и предельно осторожно повел Флэша на выход. Он повис у меня на плече и уже возле машины, пока я кое-как пытался усадить его в салон, при этом не ударить о дверцу, пробормотал, беззвучно ухмыляясь: «А ты все-таки мой супергерой, верно?». Его вопрос застал меня врасплох, и жар вдарил в голову, срастаясь с напичканными рассыпавшимся по крови препаратом венами — словно я упал со скалы на острые камни, омытые и отшлифованные пенистыми волнами: таким напором въелись под кожу слова Флэша. Казалось, я забыл о чем-то важном — виной тому сизый дым тумана в глазах и перекрывающие нормализованное дыхание образы из моих кошмаров. Шторм начинал заполонять разум, как отзвук прилипающих к одежде и скачущих по крыше мини-купера капель дождя. Серость заволокла все вокруг: тени и силуэты людей представлялись пепельными призраками, исчезающими в городе снов. Выбрасываемые выхлопы дыма из автомобилей рассекали чистоту воздуха, поднимаясь к скученным тучам и становясь их фиолетовым отливом. Я и не заметил, как Флэш залез внутрь машины и откинулся на спинку сиденья, раскрыв рот; подобно рыбе ловил пузыри сырого кислорода. Фрэнки... Флэш... В голове перемешались мысли, превратившись в скатанный комок нитей, и образы выкраивали из извилин болезненные макеты ирреального с реальным. Дышать стало тяжелее, и я как заядлый наркоман ощупал карман, удостоверяясь, что наличие таблеток в нем все еще действительно — а не являет собой плод воображения. — Надо отвезти тебя в больницу, — произнес я, когда сел за руль, теряясь и запутываясь в паутине собственного голоса. Глаза воспалились, а во рту пересохло — такими побочными эффектами в награду за борьбу с пошатнувшейся психикой таблетка поглощала безумие. Но Флэш, почти провалившись в сон и схватившись за левое предплечье, облизнул иссохшие и затекшие кровью губы, едва выдавив крик: «Нет! Страховка...». Тогда, вызволив из-под своего сиденья банку влажных салфеток, я долго колебался, но все-таки потянулся к Флэшу, чтобы протереть ему губы и щеки. Из-за пробежавшегося по его коже холодка, он вздрогнул и сквозь пелену глазного отека попытался взглянуть на меня, но не смог — промычал несуразицу и отключился с глухим кашлем, засевшим в легких. Подключившийся к подавляемой антидепрессантами истерике страх гремучими змеями заполз под кожу, штурмуя мурашками позвоночник и выживая слюну из-под кадыка внутри, чтобы не дать мне завопить от нестерпимой боли в висках от полнейшей путаницы. По лужам растекались глянцевые отражения моей машины, спешащей к дому. Сопение и глухие стоны, выскальзывающие из-за приоткрытых губ Флэша, нарушали структурность рельефного звучания отскакивающих от ветрового стекла посредством дворников полосок дождя. Плескающиеся в лунном проблеске капли омывали стекла — как слезы омывают радужку глаз, — океаны посреди белоснежного полотна. Густая тьма плавными линиями плыла по пространству. Намокшая пыль, сталкиваясь с гранулами облачных осадков, вихрем падала вниз в неосязаемой световой дорожке фар. Так плакал город, слезами неба смывая засохшую на земле грязь, предавая мечты о светлом и чистом промозглому асфальту. Гложущее чувство, тягучее и разливающееся в грудной клетке напряженной тревожностью, от которой хотелось выть, не отпускало меня. Создавалось впечатление, что нахожусь в черно-белом фильме тридцатых годов и не могу вырваться на поверхность и отыскать личный берег. А мысли о супергерое горячим воздухом выжигали на пальцах и истонченной оболочке души стигматы со словом: «Спасти». Я не стал супергероем для Фрэнки, но теперь готов был помочь Флэшу. …Вспышка. Красная маска. Я вспомнил о комиксе, что листал в детстве. И футболку, которую отдал Фрэнку... Того супергероя звали Флэш?.. Резко затормозив у дома, я плотно вжался в сиденье и ногтями оставил следы на обивке руля. У меня не укладывались в голове все воспоминания; я не мог спроектировать визуальные вспышки на настоящее и соотнести мизерные кусочки паззла. Таблетки что-то творили с моим разумом, так, что я чувствовал себя опустошенным, словно то время, что пропало из жизни, было вырвано вместе с куском души. Флэш почти не шевелился, только ворочал головой — как в бреду — и кряхтел. Чтобы довести его до крыльца дома, я поместил его руку на свои плечи и обхватил его за талию, чуть пробудив, и он через силу помог мне, перебирая шаркающими шажками подошв по лестнице. В дом я его буквально заволок, уронив на пол ключи и дотянувшись до выключателя, благодаря которому при входе загорелся приглушенный мягкий свет, поместивший на бежевые стены тени двух фигур, пробирающихся в спальню. Не без труда мне удалось донести парнишку до своей кровати и скинуть с плеч на атласное покрывало. Сквозь шторы прорывались полосы света уличных фонарей, разрезаемые грубыми линиями ливня; и этот свет частично осыпал окрашенное мертвенно-бледным цветом, вперемешку с темно-алыми и синими ожогами, лицо. Флэш не проронил ни слова и даже не открыл глаза — распластался по кровати и провалился в забытье; грудная клетка его вздымалась, слышалось учащенное дыхание и тяжелые выдохи. У меня тряслись руки, — и я попросту не знал, что делать дальше, боясь причинить вред и без того настрадавшемуся парню. Как заводная игрушка, принялся наворачивать круги по комнате, заламывая пальцы и копаясь в волосах, без конца расчесывая и теребя их. Внезапно вибрация телефона, валявшегося на журнальном столике у окна, разразилась как гром в ясном небе.

«д-р Кэшвил: 7 пропущенных звонков вызов \ видеовызов \ отправить сообщение»

Случайно позабыв телефон дома и, выбившись из режима реального времени, я и не подумал о том, что сбежал сегодня с сеанса Кэшвила, чем он, видимо, сильно озаботился. Перезванивать ему я не торопился, поэтому отбросил трубку в сторону и побежал на кухню за водой. Пока ледяные струи наполняли прозрачное дно стакана, я засмотрелся в окно: из-за стены ливня виднелись темные силуэты людей и меняющие цвет пятна проезжающих машин. И какое-то блеклое свечение фар, вскоре погасшее, образовалось неподалеку. Зашторив окна, я схватил наполненный до краев стакан и отнес его Флэшу. Он, хоть барахтался в пучине бессознательного бреда, ловил жадно воздух, подобно водному жителю на дне океана, и ворочался с одного бока на другой. Чуть-чуть набрав в рот воды, я сплюнул немного на лицо парня, чтобы он не терял сознания — и сработало: он замычал, а я присел на колени у края кровати и, поместив под голову Флэша подушку, поднес стакан к его губам, одновременно придерживая его и помогая приподняться, напрячь шею. Губы его тут же окрасились в вишневый цвет — вода оживила омертвевшие клетки. И он вновь погрузился в туманную дымку. На часах в форме лягушки, украшающих прикроватную тумбочку, красные цифры показывали «11:34 p.m.». Отставив стакан на пол, я взглянул с жалостью на Флэша и накрыл его одеялом, прежде вытянув из-под него покрывало. По его лицу скользили прозрачные светлячки, а по рукам — переливистые ручьи накрывшей кожу темноты. Походило на то, что в темное время суток он лежал на воде в бассейне, а шевелящиеся блики света порхали не только по лазурной воде, но и по нему самому. Уже в последующий момент я стоял перед зеркалом в ванной и искал в аптечном шкафчике желанную баночку. Доктор Кэшвил бы не одобрил превышение нормы, но без таблеток собой я не владел. На меня смотрел заплывший взгляд отражения все еще расколотого на две половины зеркала — как обличия Джекила и Хайда — с рыжими как ржавая кровь пятнами волос.

***

Сквозящие по рукам лезвия ветра и раздающиеся эхом бормотания и стоны вытолкнули меня из состояния, заведшего в кромешную тьму. Обнаружив себя в полудреме на диване со свешенными на пол руками, я приподнялся и схватился за голову, напрягаясь, чтобы понять, откуда идет звук. Вспомнил, как в ванной выпил ночную порцию пилюль, превысив дозировку на два миллиграмма, и почти сразу отключился. Хотя сном это нельзя было назвать — наполовину бодрствование, не согласовывающееся целиком с четко прочерченными линиями реалий. Сознание снова разламывало на две половины. Покрутившись на месте, я встретился с личиной ночной темноты, но быстро привык к ней, как только потер глаза. Шум шуршащего одеяла и хриплый голос, вскрикивающий: «Не надо, нет!», исходил со стороны моей кровати. Красные цифры тем временем показали «3:17 a.m.». И я как ужаленный вскочил с дивана, вспомнив о Флэше. Он, стряхнув на пол одеяло, ерзал по простыне; луна тем временем засияла драгоценным камнем, а небо очистилось от дождевых туч. Чем ближе я подходил к Флэшу, тем отчетливее видел разросшееся под его телом пятно от пота; глазные яблоки его под опущенными веками шевелились со скоростью вышедшего из строя маятника, а на губах застыла кровь. Судя по всему, он очутился в кошмарном сне и не мог выбраться из его ловушки. У него был жар: лицо полностью горело, температура тела пылала как в пасти извергающего пламя дракона, стоило мне поднести руку к его лбу. Испарина проступала и под тонкой толстовкой, образуя неровную палитру масляных узоров. Стало так страшно за него, и чувство ответственности проснулось с новыми силами, — поэтому я решил снять с него худи, облегчить боль. Первая попавшаяся футболка упала мне в руки из шкафа — и я поспешно уселся рядом с Флэшем, чтобы переодеть его. Стоило едва коснуться тела парня и потянуть толстовку вверх, полностью от нее избавляясь, как вдруг меня парализовало: волна наэлектризованных нервных импульсов зарядом тока поднялась от низа желудка и добралась до горла, упершись в нёбо и заслонив дыхательные пути. Внизу, на животе у Флэша прорезался белый, давно затянувшийся шрам, по форме напоминающий искривленный зигзаг. Вспышка света пронзила сетчатку... От боли меня трясло так, словно в меня вонзили огненные лезвия мечей и провернули их внутри по часовой стрелке. Грудь рвало на части, но сознание покидало меня, создавая помехи пред зрачками и не давая осознать, как это произошло. Просто один из них, пока второй черный силуэт отговаривал его и скрежетал зубами от злости, склонился надо мной с ножом забавы ради, скалясь и выдыхая на меня дым, пахнущий чем-то до тошноты приторным, — не как от сигареты. Я даже не кричал... Только сквозь призму калейдоскопа изображений смотрел на расплывчатые лица и слышал: «Ронни, гляди-ка, какой шрам красочный останется, ха!» «Заткнись, ублюдок, не называй меня по имени!» Через какое-то время передо мной уже сидел Фрэнки, теребя футболку и хныкая. Он пытался успокоить меня, но я не сразу понял, для чего он задирает футболку. — Джи, с-смотри, у меня т-тоже есть ш-шрам, — и взял мой палец, проводя по низу живота, чтобы на ощупь я прочувствовал форму и длину его шрама. — М-мне было в-восемь, когда я у-упал с в-велика на к-камни у озера... Оцепенение вскружило голову; казалось, я парю над кроватью, а не сижу на ней. Подобно бэд трипу наркомана, разум вытворял со мной вспарывающие черепную коробку вещи. Медленно проведя подушечкой указательного пальца по шраму, я замер — сердце просилось наружу. От безумства его клокотаний хотелось собственноручно избавиться от сердечной мышцы. — Фрэнки... — как молитву заладил я, повторив шепотом заветное имя. Губы задрожали, но я начал напевать песенку, всплывшую в памяти, глядя на блестящие в лунной пыльце капли пота на лице Фл... Фрэнки.

Hush, little baby, don't say a word. Papa's gonna buy you a mockingbird And if that mockingbird won't sing, Papa's gonna buy you a diamond ring...

Слезы впервые за долгое время покатились по моим щекам, когда я переложил Фрэнка, чуть пододвинувшись, на свои колени, убирая со лба его насквозь мокрые волосы и щупая горящую кожу щек. Несмотря на слабые печальные улыбки луны, я разглядывал лицо Фрэнка, его тело, поцарапанное и кое-где розоватое от ссадин; вены на его груди расползались васильковыми тенями по коже — подобно летучим мышам, раскрывающим свои крылья и взмахивающим ими, широко и протяжно. Часы остановились. Весь мир замер, перенося нас двоих в то время, когда мы впервые встретились не при самых лучших обстоятельствах, будучи одинаково потерянными и идентично заблудшими в закромах сознания. А сейчас он лежал на моих коленях, и я убаюкивал его колыбельной, как это было в том подвале… Татуировка на его шее заблестела яркой вспышкой, что вынудило меня потянуться к рисунку ножниц рукой, чтобы с предельной осторожностью ощупать то место, где ему оставили шрам те ублюдки. И я не прогадал: на частичке его шеи действительно под покровом разноцветной картинки был запечатлен резаный шрам. Одним лишь прикосновением кусочки памяти склеились в рисунок паззла — и все равно, не до конца полноценный... Зашевелившись, в тот миг как я допевал еле слышно пришедшую в голову из прошлого колыбельную, Фрэнки вдруг медленно начал приоткрывать опухшие глаза, еле-еле, чуть кряхтя от дискомфорта. И его губы прохрипели шепотом, что заставило меня покрыться мурашками: «Джи?..». Но я не дал ему произнести больше ни слова, накрыв ладонью его губы и поцеловав костяшки своих пальцев так, словно через них касался губ Фрэнка. Точно так же, как делал это тогда… — Д-джи, спой м-мне, п-пожалуйста, — умолял Фрэнки, сжавшись в комочек у меня на коленях. Ему было очень страшно, как и мне, но именно я обязался охранять его, сколько бы боли я сам ни испытывал. — И п-поцелуй меня, к-как перед с-сном делала б-бабушка… Прижав мальчика к себе поближе, я пропел ему мелодию колыбельной, а после, накрыв ладонью его губы, коснулся собственных пальцев так, как если бы через все раскрошившиеся атомы кожи дотронулся до его дрожащих губ. Обняв Фрэнка, я стал водить пальцами по его волосам и смахивать капли пота со лба и висков, отчетливо различая биение его сердца, участившееся дыхание и прорывающиеся сквозь зубы всхлипывания — преисполненные то ли благоговения и радости, то ли — печали и пронзительной боли. Нас было двое, и наши покачивающиеся тени волнами оседали на стене. Мы вновь стали теми мальчиками, с одним существенным отличием — теперь безопасность окутывала наши плечи, и нигде не мерцал свет галогеновых ламп. Hush, little baby, don’t say a word…