Misshapen Skin's Change

На удивление солнечный день радужными красками играл с городскими пейзажами за окном. И птицы высоко поднимались в небо, скользя над линией горизонта. На кухне пахло пряностями, вперемешку с перчинками специй. Решив приготовить нечто съедобное, я позвонил маме, и она, держу пари, от моего неожиданного желания разинула рот; с воодушевлением и энтузиазмом продиктовала рецепт бельгийского творожного пирога. О причине, сподвигнувшей меня на готовку выпечки, я счел нужным не упоминать: незачем ей было знать, что ее сын, как бы она выразилась, «подобрал на улице парня-оборванца, выдумав, что он и есть тот Фрэнки, окончательно выжив из ума». Какой бы вычурной ни казалась эта затея, я намеревался создать из своего жилища хотя бы раз атмосферу домашнего уюта, — а не больничной стерильной палаты. Из чайника поднимался пар, разлетаясь по воздуху призрачными кружевами, пока не достигал вытяжки; а солнечные шары облицовывали стены, принимая формы покачивающихся на ветру штор. В моих руках красовалась большая бирюзовая кружка с желтоватыми узорами в виде пыльцы одуванчиков, а передо мной, на металлическом покрытии стола — тарелка с куском пирога и баночка кленового сиропа рядом. Но, кроме чая, ароматного и разносящего травяной запах по кухне, я ни к чему не притронулся: наблюдал за тем, как Фрэнки, голодный, за обе щеки уплетает уже вторую порцию творожного пирога, судя по всему получившегося довольно неплохим на вкус. Взгляд парня то и дело бегал по моему лицу — ничуть не испуганно, наоборот — изучающе и... благодарно. Руки его, отламывающие мелкие кусочки сдобного лакомства, дрожали, а фаланги нескольких пальцев украшали кислотные пластыри; запястья были обмотаны марлевыми лентами, поверх которых виднелись махровые напульсники: это я сотворил такие метаморфозы с его руками, после той ночи, когда, в силу перенасыщения столь противоречивыми чувствами и эмоциями, мы заснули в объятьях друг друга, как два заблудших, но нашедших свое спасение, мальчика. В момент той ночи, при свете луны в черном как уголь небе, когда над Бристолем солнце еще мирно спало, но бодрствовало на другом полушарии, я прижимал к себе влажное тело Фрэнка — оба мы были переутомлены: слишком ядреный всплеск эмоций тому поспособствовал, заглушив все здравые рассуждения. Ведь такого поворота событий никто из нас не ожидал. Мальчик, — вернее, теперь уже юноша, — тот, чье имя мучило меня во сне и оставляло болезненные раны на сердце, находился в моих руках, засыпая под тихое пение. Несмотря на то, что когда-то я действительно готов был признать собственный заплутавший рассудок, — специалисты и родители втемяшивали мне правду якобы о нарушениях в работе мозга после «пережитого стресса», в связи с чем я, мол, и лопотал о некоем мальчике — я не забывал его имя; более того — отчаянно пытался вспомнить, раздирая волосы в клочья, что такого должен был сделать для него, и почему он не рядом. Именно поэтому, услышав под покровом ночи вымолвленное его губами мое имя, ласковую его версию (а так называл меня только Фрэнки), я потерял дар речи, и мурашки вперемешку с холодными каплями пота забегали по спине. Почти всю ночь я не смыкал глаз, укачивая Фрэнка на руках, чтобы он мирно спал, не поддаваясь гипнотическому влиянию кошмарных сновидений. И слезы вычерчивали ровные линии по моим щекам, стекая по подбородку, образуя солеными струйками одну большую каплю, как две встречающиеся реки, впадающие чрез свои устья в озеро. Наутро мы смотрели друг на друга так, словно впервые в жизни увиделись. Взгляды блуждали по лицам друг друга, по коже, плескающейся в утренней заре. Как вытащившие друг друга раненые зверьки, не имеющие представления, на каком языке и что, собственно, говорить. Выбившиеся из стаи птицы, отыскавшие друг друга у полного лотосов водоема в оазисе. Пощупав лоб Фрэнка, я удостоверился, что у него жар и побежал в ванную — смочил в холодной воде полотенце для лица и вернулся в комнату. Фрэнки все так же бесшумно лежал на мокрой простыне, тяжело дыша. Один его глаз был все еще опухшим, но моргал гораздо лучше. Протирая горящую кожу Фрэнка, я чувствовал нечто, не поддающееся объяснению, словно нашел утраченную часть души. И все головные боли отходили на задний план — чем ближе я был к Фрэнку, тем спокойнее становилось; и наоборот. Как притягивающиеся магнитом частички, мы смягчали обоюдный полет в бездну. Ведь обладание способностью к эмпатии во всей её силе приходится лишь на тех людей, кто испытал боль на одном уровне — как созвездия с одинаковой рябью диффузной туманности. Долгое время мы не могли подобрать слов; но сам факт того, что мы не одни, уже поражал своей несбыточностью и невообразимостью. В тиши я помогал Фрэнку принимать душ, а потом занялся обработкой его ссадин и смазыванием охлаждающим гелем синяков. А, бросив взгляд на запястья Фрэнка, покрытые обожженными точками, невольно содрогнулся и немо встретился с ним глазами. «От сигарет... Мне просто все равно. И... так легче избавиться от страхов, что внутри». Голос его звучал едва разборчиво, но мне не стоило прилагать усилий, чтобы распознать шевеление его губ. Не задумываясь о последствиях, Фрэнки способен был на проделывание любых фокусов со своим телом, и все, думал я, по понятной причине — чтобы скрыть под пепельными ожогами разъедающие душу кошмары, увековечить боль. Даже после несколько дней проживания у меня, попытки вернуться в богом забытый сквот у Фрэнка проскальзывали; ссылался он на то, что своим присутствием обременяет меня, становясь обузой, — на что я лишь вздыхал и усаживал его обратно на диван. После драки, которая, по его словам, произошла из-за сущего пустяка, повлекшего за собой недетские разногласия в виде кулачных боев, он обессилел и нуждался в помощи. Как бы ни старался Фрэнки подавлять свои умело завуалированные под кашель или одышку стоны, я прекрасно видел, как он корчится от боли, касаясь наиболее уязвимых для ушибов мест. Левое предплечье, правый бок, шея — с соперниками ему явно не свезло. Казалось, мы оба пребывали в мире, искромсанном на несколько половин, в каждой из которых мелькали образы, смешивающие прошлое, настоящее и будущее — подобно рассеивающейся дымке тумана, раскрывающей перед глазами картинку талого пространства. У нас попросту не хватало слов: с одной стороны, желание рассказать обо всем и сразу прожигало горло, подобно алкогольному коктейлю, с другой — молчание колыхало легкие, опрыскивая сознание таким теплом, что я ощутил впервые за долгое время, и слова лишили бы смысла некую пелену беззаботности. С появлением Фрэнка я напрочь позабыл о мире, существующем за пределами стен таунхауса. Даже мой план, расписанный в ежедневнике с пометками, сбился, все графики утеряли свой смысл; и мобильник я отключил, чтобы в кои-то веки не зависеть от сенсорных реакций кнопок и звенящих мелодий будильника. С посещениями кабинета доктора Кэшвила также пришлось распрощаться, хотя он и звонил мне пару раз на стационарный телефон, беспокоясь о моем состоянии, но я уверял, что все в порядке, рассказав и про Фрэнка. Хотя и звучало это для Кэшвила наверняка как очередная бредятина съехавшего с катушек пациента, который в связи с паранормальным стрессом вымыслил себе друга, фигурировавшего в видениях при сеансах с маятником. Поэтому-то, я думал, доктор и вздыхал с такой оттяжкой, будто глаза закатывал, и, напоминая о приеме таблеток, вешал трубку. Выхолощенные паутиной мысли по знакомой схеме соприкасались с галлюцинациями, но уже не так часто: посреди ночи порой мне мерещились плавающие по воздуху тени или мигающие уличные фонари за окном, но, стоило, как за спасательный круг, схватиться за баночку таблеток и проглотить четвертинку голубоватой гранулы, все прекращалось. Я практически перестал спать, вместо этого следя за сном Фрэнка: сидел на краю кровати с влажным платком, прикладывая его к голове сопящего парня, чтобы избавить того от жара во время кошмаров. А снилось ему, судя по бегающим под веками зрачкам и глухим стонам, что-то явно не особо доставляющее радость. Побелка потолка сгущалась над нами, когда мы, раскинув руки, лежали на ворсистом ковре, перенимая повадки и положения тел друг друга, с разницей в параллели, и сумели наконец заговорить о боли, одинаково травмирующей наш разум. Вновь нам пришлось пройти по дну ямы прошлого, когда Фрэнки начал рассказывать мне о том, что помнил. Чем дальше заходила история, тем ближе Фрэнки прижимался ко мне, вновь ощущая себя одиннадцатилетним мальчиком, запертым в подвале; его голос звучал то тише, то гораздо звонче, когда он надрывал связки для выражения отчаянного негодования, вспоминая худшие моменты жизни. Внимая каждому его слову, я брал его за руку или гладил по волосам, как тогда, своими прикосновениями успокаивая его. Ему, как выяснилось, удалось сбежать; так же, как и мне — но с некоторым промежутком во времени. Помнил Фрэнки поначалу лишь то, как его пальцы выскользнули из моей руки, после чего настала чернильная тьма, как разломанная пополам гелевая ручка, наполнение которой вылилось на мокрый лист бумаги. Вскоре он очнулся на привязи в клетке, а вокруг него находились другие мальчики: кто-то без сознания, кто-то стонущий и ревущий от боли. Начавшаяся истерика вынудила Фрэнка сбивать кулаки в кровь, остервенело колотя по железным прутьям, громыхая цепочками и ломая ногти при царапании пальцами бетонной стены. Самым страшным, по словам Фрэнка, являлось то, что немного погодя, когда он в отчаянии скатился по каменной стене на пол и закрыл лицо руками от слёз, до него дошло — он не помнит, кто он. В порыве совсем не состыковывающихся чувств первым делом Фрэнка даже не волновало, как и для какой цели его заперли в клетке; его стало ломать с неимоверной силой при осознании потери собственной личности — ни имени, ни фамилии, ни возраста, ни места жительства своего он не знал. Пустота в сознании пугала гораздо больше, чем пробуждение в клетке, подобно дикому зверю в зоопарке. Единственной связью с его настоящим «я» было кольцо на веревке, болтавшееся на шее. Сидя на промозглом полу, дрожа от озноба и кривя губы каждый раз, как прорывающийся ветер от сквозняка щипал рану на затылке, Фрэнки крутил в руках кольцо, — и его словно стукнуло по струнам памяти, когда он разглядел столь значимую надпись. «Обрывками я вспомнил, как бабушка перед смертью отдала мне свое кольцо, — рассказывал он, укладывая голову мне на грудь для ощущения моей поддержки, — а затем… затем усилившиеся боли в голове от ударов не давали мне спать, и я стал постоянно шептать имя, твое имя, Джи, но не понимал, почему». А дальше Фрэнк откопал в памяти ярчайший всплеск кадров кинопленки, когда один из похитителей спустился в подвал, раскрыв в его клетке дверцу, чтобы покормить очередными отходами, а он успел вырваться, сам того не осознавая, насколько ему повезло. Он просто сумел собрать всю волю в маленькие кулачки, оттолкнуть ублюдка и бежать что было сил, лишь бы выбраться на свободу — не важно, куда, главное — целым. Помчавшись по той же лестнице, что и мы с ним в первый раз, он чуть было не попался в руки одному из психопатов, спускающемуся вниз. Проворным образом улизнув от мужчины, при этом умудрившись в панике и от страха, насилующего низ живота, оттолкнуть того в сторону и выпрыгнуть в окно. Оказавшись на земле и в два счета поднявшись, невзирая на притупившуюся в конечностях боль, Фрэнки без оглядки ринулся вперед. «Я запомнил только, что там был песок, потом лес, много дорожек, деревьев… и, в конце концов, я увидел блеск от фар. И понял, что дальше дорога. Вернее, в тот момент я даже не думал, куда попаду — просто бежал, несмотря на ломоту в коленях, ища спасение…». Фрэнки бежал, несмотря на ломоту в коленях, чувствуя, что легкие вот-вот разорвутся на миллионы атомов, но бежал; не останавливаясь, перебирал тонкими ножками по песку, мелким камням и траве, выскочив в итоге на дорогу, где его чуть не сбила фура, водитель которой с ошарашенными глазами успел затормозить и в ужасе броситься на помощь истощавшему мальчику. «Когда я залез в грузовик, то слезы хлынули из глаз — не от пережитого ужаса, — от того, что понятия не имел, кто я такой, и даже не мог ответить на вопросы подобравшего меня мужчины». Во время рассказа, интонации, в которых звучал голос Фрэнка, менялись с чрезвычайно неуловимой скоростью; и минорные ноты, прилипающие к его языку, явственно слышались, причиняя и мне боль — ведь сквозные раны, оставшиеся глубоко внутри каждого из нас, были облиты одним и тем же ядом. Мы оба прозябали в неведении: лишь по кусочкам, поэтапно восстанавливали события из прошлого; не говоря уже о Фрэнке, которому повезло гораздо меньше: проблемы с памятью после нанесенных по голове ударов затронули важнейшие струны, связанные с идентификацией собственной личности. «…в грузовике у того мужчины я задремал, а проснулся уже, когда он нес меня на руках в больницу, — Фрэнки переходил на более спокойный тон и непроизвольно перебирал рукой мои пальцы, а иногда и кольцо свое теребил на шее. — Помню, усадили меня на кушетку, а врач в лице переменился от жалости… Мышонком меня назвал, — бормотал он. — А когда доктор подошел ко мне, чтобы шумы сердца послушать, и принялся выяснять, как меня зовут, первым, что мне попалось на глаза, было миниатюрное отражение в стетоскопе, болтавшемся на груди у врача — супергерой в красном костюме. Я помню, что-то щелкнуло внутри. Опустил глаза, а там буквы вверх ногами кровью заляпанные. Вот и… имя себе новое подобрал». Так и стали его все называть Флэшем. После тщательного обследования врачи выявили у него легкое сотрясение мозга, вследствие чего и некоторые нарушения в памяти, а также многочисленные физические, телесные повреждения — практически те же, что обнаружили и у меня, судя по записям в медицинском заключении. На время изучения состояния здоровья и возможных психических отклонений в силу серьезных воздействий как на тело, так и на детскую психику, Фрэнка поместили в больницу, где под пристальным наблюдением он пробыл несколько недель. Его беспробудно мучили кошмары, причем не только во сне: при свете дня, когда медсестры меняли ему назальные трубки с подачей кислорода или кололи специальный препарат против заражения крови, его тошнило и воротило буквально от любого запаха, а пальцами он вцеплялся в жесткую простыню, раздирая ее на волокна ногтями. Ночами, по его словам, он не мог заснуть, а если и засыпал, то ненадолго — вскакивал до рассвета и криками поднимал на уши все отделение; ему казалось, что за ним приходят тени тех самых ублюдков, что утащили нас в подвал. Со временем, принимая положенное количество лекарств и микстур, Фрэнки сумел без происшествий погружаться в сновидения, не видя при этом никаких вспышек и картинок. Но однажды, когда посреди ночи он проснулся от шума автомобильной сирены за окном, санитарам пришлось унимать его вчетвером: медсестры, как выяснилось, стали оставлять свет над кроватью Фрэнка, и он, вскочив от случайного шума, встретился лицом к лицу с галогеновыми жужжащими вспышками — что подожгло фитиль в струне его памяти. «Что самое ужасное, меня никто не искал, — продолжал Фрэнк, глядя в потолок и сильнее сжимая мою руку. — Когда меня отправили в приют на окраине Бермингема, я, наверное, эм… потерял весь мир. То есть, представь, одиннадцатилетний мальчик оказывается никому не нужным, еще и изувеченным во всех смыслах вдобавок, и вера во все сразу погибает». Но, Фрэнк рассказал мне, что, когда одинокая луна освещала ночное небо, он прятался в туалете, в уголке у раковин, и без конца расчесывал шрам на шее, сдирая к черту пластыри, которые наутро воспитатели вновь наклеивали на раненую кожу. Это напоминало ему о произошедшем с большей силой; клочками вспышек и блеклых кадров воспоминания просачивались в сознание, словно с определенной периодичностью кто-то молотком попадал по его вискам. Он выкарабкивался изо всего сам, поднимая собственноручно себя на ноги и давая мысленные подзатыльники себе каждый раз, как руки пытались опуститься, а слезы норовили покатиться из глаз. Ему не хотелось быть изгоем — тем, на кого тычут пальцами из-за красного от рыданий носа и странного шрама на шее. На груди болталось кольцо, о значении которого Фрэнки вовсе позабыл, но при очередном припадочном состоянии, схватившись за него и покрутив меж пальцев, он разглядел ту самую надпись, мельтешащую перед глазами. И с тех пор Фрэнки как молитву повторял слова, оставленные ему покойной бабушкой, приступив к сотворению совершенно новой личности по имени супергероя, снизошедшего на него как озарение и помощь в отражении стетоскопа. «Поначалу меня печалило, что там, за окнами приюта, у всех детей заботливые родители, а у меня — никого. Но, вышло так, что одной ночью мне снился сон, снова жуткий и пугающий, в котором я видел бабушку, а она указывала мне на женщину с длинными черными волосами. А я тянулся к ней руками, но потом, потом… — при упоминании о том сне, Фрэнки перевернулся на бок и глазами, полными горечи, взглянул на меня. — Потом все стало вдруг серым, с неба посыпались горячие капли дождя вперемешку с пеплом, а та женщина обратилась страшной старухой в окружении стеклянных бутылок и ящиков пива». Та женщина, как Фрэнки удалось вспомнить после резкого пробуждения, была его матерью. Воплотившиеся в жизнь кошмары подсказали ему, по кусочкам, что настолько сильная связь с бабушкой и любовь к ней являлась не простым совпадением и воспоминанием, сокрытым в надписи на кольце: Фрэнк действительно предпочитал общество бабушки, нежели жить в доме алкоголички, позабывшей о собственном сыне во благо себя любимой и объятий с бутылками паленого виски. «Я начинал вспоминать моменты жизни до того, как очнулся в клетке. И в основном все воспоминания относились к одухотворенной улыбке бабушки и улице, где я проводил большую часть времени, гоняя с соседскими мальчишками на велосипедах и швыряя банками колы по мусорным контейнерам. Но имени своего я так и не помнил, как и половины того, что происходило в подвале… Только, — опустив глаза и откашлявшись, Фрэнки вздохнул и вновь перевернулся на спину, сосредоточенно рассматривая разводы на потолке, — эм, только твое имя и какие-то расплывающимися пятнами образы мелькали все чаще в закромах подсознания, знаешь, и это озадачивало. И песня, твоя песня…». Внимательно слушая Фрэнка, я восстанавливал потерянные картинки прежде неведанного мне в памяти. И ужасался каждый раз, как слышал новые подробности о том, что же с ним происходило на протяжении семи лет после нашей последней встречи, закончившейся весьма плачевно. Что являлось самым угнетающим, так это то, что я, казалось, за все случившееся корил себя еще сильнее, буквально проклиная каждый свой вздох и шаг за то, что Фрэнку пришлось настрадаться гораздо больше; если бы только в тот миг, несясь по лесной тропе, я не упустил бы его из своих же рук… Не перебивая, я узнал еще и том, что Фрэнки, проведя за стенами детского приюта более четырех лет, побросав в драный рюкзак скудный запас вещей и украв кое-что из общего шкафчика ради осуществления желания, не покидавшего его на протяжении многих месяцев, безвылазно проведенных в разработке четкого плана и выявления повадок и строгого расписания персонала, сумел выбраться на свободу. Будучи отлично ладившим с времяпрепровождением на улице, Фрэнки легко справился с отысканием первого в его опыте ночлега — пускай это и была каморка бомжей у вокзала и захолустного бистро, он держался за кольцо и напевал про себя песенку про пересмешника и, увиливая от зорких глаз полицейский на следующий день, раздобыл несколько фунтов и купил горячий хрустящий хлеб. Местные бездомные, отлично шарящие в территориальном расположении чего бы то ни было, приютили Фрэнка и посоветовали не расхаживать зря возле вокзала, иначе загреметь обратно в приют не составило бы труда. Так и скитался Фрэнки по самым потрепанным местам прилегающих к Бирмингему районов и привыкал вживаться в свое новое амплуа. Попрошайничать он отказывался: не хотел клянчить деньги у прохожих, которых хватило бы разве что на кусок пиццы. Поэтому-то и зародилась в его голове идея прослыть воришкой и проворным пакостником. Настолько влившись в такого рода уличную жизнь, Фрэнки тем самым и ограждал себя от злополучных воспоминаний прошлого, несмотря на то, что во снах все же то самое прошлое ни в какую не хотело покидать его разум… «Я не знал, кто я такой, но тем самым было ведь и проще: никому из тех, с кем я знакомился, не приходилось врать, ведь я, по сути, и был воплощением чистой лжи, сотканный из обломков того, что сам едва ощущал. Понимаешь, Джи?.. И, эм… я проникся тем образом жизни, что выпал на мою долю, — переходя на сумбурное бормотание, почти шептал Фрэнки, переплетая свои пальцы с моими, чтобы защититься от пережитого. — У меня была эта чертова свобода, о которой другие мечтают со слюнями в уголках рта как при поедании плитки шоколада. Я даже себе не принадлежал, и свобода окрашивалась в цвет тьмы: на кой черт она нужна, если не с кем разделить то, что имеешь? Даже с собственной душой». Сочувствие, жалость, боль, ненависть к жестокости судьбы — во мне смешалось все, вибрацией проходя от кончиков пальцев, покоящихся на ладонях Фрэнка, заканчиваясь где-то в горле, облепляя силами напряжения кадык и не позволяя сглотнуть для избавления от сухости во рту. Впервые за все годы, что я провел во тьме, во мне проснулось чувство ответственности за человека, который мигом поглотил все мои мысли и чувства, перенеся в собственный мир. Скрещивающая нас боль объединила все наше существование, сплотила нас, дала надежду на свет. Руки теперь тряслись не просто после принятия сильнодействующих таблеток, — от желания разгромить все естество боли и вырезать из мира Фрэнка то, что посодействовало такому размаху противоречий и бессонных ночей. Я обещал ему когда-то спасение и надежду — и я не поскуплюсь на этот раз. «…как-то раз я пробрался ночью в товарняк и вылез где-то в Клифтоне, на станции. Мне было плевать на то, какими опасными путями я разгуливаю. Просто шел себе, куда глаза глядят, и искал чего-то… нового? Наверное, эм, мне всего лишь хотелось найти себя, приткнуться к чьему-то кораблю дальнего плавания, да и не важно, куда вообще и что, — с трудом договаривал Фрэнк, выпуская в воздух невидимые кислородные частицы, и вскоре попросил у меня сигарету. — Потянуло меня, что ли, в бристольские края, не знаю, но мне повезло наткнуться на кучку сквоттеров, они перекантовывались в переулке на обрезках картонных коробок, портвейн распивали и играли в карты, — сделав первый затяг, он усмехнулся и закрыл глаза. — Ну, я и стал бродить везде с ними, чему-то новому в выживании на кишащих крысами улицах учился, а еще и больше промышлять на поприще мелкого воровства стал. Даже стыдно не было, честно… просто хотелось жутко есть, вот и приходилось набивать карманы дрянью всякой, от охраны с дубинками убегать, а потом с довольной улыбкой чавкать конфетами под каким-нибудь деревом». Более того, Фрэнки поведал, как со своими новыми друзьями нашли они заброшенный кинотеатр и стали там, счастливые, отогреваться и с обстановкой внутри мудрить, откапывая в мусорных баках всякие ненужные причиндалы. Свыкнувшись с обстоятельствами, претерпевая и множество неурядиц, выливающихся в потасовки (и до членовредительства доходящих) с другими уличными завсегдатаями и любителями марихуаны, Фрэнки и вправду таким образом перебивал жгучий вкус боли, оставшийся в душе, и тушил сигареты о запястья, чтобы напрочь позабыть о каких-либо ощущениях. Лишь ночь, каждая ночь, навсегда оставалась для него самым неблагоприятным временем суток, колеблющим потоки мыслей, заводя их отнюдь не в русло звонкого ручья — а в засасывающую трясину болота или зыбучих песков. Сожителям по сквоту приходилось тормошить Фрэнка за плечи посреди ночи, чтобы привести в чувства посредством выливания на него прохладной воды: его чуть ли не подбрасывало на плешивом матрасе оттого, что виделись ему в полусне-полуяви смоченные в каплях пота кадры, ведущие прямиком в тот подвал, где роем мух гудели лампы, и тени сгущались в зрачках. После своей истории, чуть было по привычке не затушив окурок о запястье, но будучи вовремя остановленным мною, Фрэнк привстал, переместившись ближе к дивану, чтобы облокотиться на него, и в безмолвии уставился на меня. В ожидании моего подробного рассказа. Чтобы поровну болью помыть раны. Фрэнки теперь следил за моей речью, нервно кусая губы и крутя колечко, как вспомогательное успокоение. А я придвинулся к нему, пересев на диван, и стал зарываться пальцами в его волосы. Боль током разливалась между нами, но от этого казалось, что мы оживаем, — не увядаем, точно сорняки...

4:30 p.m. \\ две оранжевые после приема легкой пищи (зачеркнуто жирной полоской карандаша) – позаботиться о Фрэнке \

А сейчас, покончив с бельгийским пирогом, довольный Фрэнки по-кошачьи ухмыльнулся и поблагодарил меня за такой вкусный завтрак. Хотя часовая стрелка на циферблате настенных часов уже давно перевалила за полдень, а значит и на смену завтраку пришел ланч, никто не мог упрекнуть нас за такое безделье в домашних одеждах и с крошками сладости на губах. Я даже позабыл о том, когда в последний раз ощущал настолько приятное спокойствие, затронувшее и душу, и тело. Переливающиеся на солнце ручейки света плескались на полу, стенах и частично даже попадали на потолок — оттого и улыбка Фрэнка казалась еще более лучистой, согревая меня своим теплом. В течение нескольких дней, делясь друг с другом страшными тайнами и кошмарами, что таились на глубине души, мы погрузились в пропасть прошлых дней одновременно, но теперь, держась за руки и встречая дождливые ли, солнечные ли рассветы, могли дышать ровно — не сбивчиво — и вдыхать аромат холодящего ноздри воздуха. Таблетки уже не так часто поселялись на моем языке, разве что ночами, когда я убаюкивал Фрэнка той же самой песней, пока он ворочался и задыхался от вспышек прошлого, заполняющих его сны. Если бы возможность оставаться в четырех стенах была так же реальна, как и то, что Фрэнк находился рядом со мной, я бы никуда и никогда не выходил, чтобы ни одна помеха из внешнего мира не потревожила наше сплоченное болью уединение душ. После всего, что мы поведали друг другу, некий осадок бултыхался на дне желудка, будто бы паршивые воспоминания готовились всплыть наружу и облицевать стенки сердца кровавыми красками и рассказать нам все, что было — в мельчайших подробностях. Создав собственный мир, мы словно заново превратились в тех мальчиков, сокрытых в ледяном дыхании бетонных стен и звуках мерцающих галогеновых лампочек, только уже более сильных, с закоренелыми иссохшими ранами, вечно кровоточащими, когда любая мелочь могла напомнить о прошлом, взрывом истерики проткнув капилляры. Но, к сожалению, вечно сидеть взаперти не представлялось возможным, хотя бы потому, что и запасов еды, и пачек антидепрессантов и стимуляторов памяти не хватило бы на бесконечность. И сегодня, обнаружив почти пустые дверцы и полки холодильника и разбросанные по дому баночки без медикаментозного содержимого, я с горечью осознал, что пора выдвигаться в аптеку и ближайший супермаркет. К тому же, Фрэнку требовался аспирин — в связи с жуткими головными болями, мучающими его в преддверии сновидений. — Фрэнки, мне нужно в магазин съездить, ты пока посиди здесь, эм, поиграй, — отодвинув стул и выйдя из-за стола, я подошел к Фрэнку и приобнял его за плечи, головой кивнув в сторону покоящегося на стойке лэптопа, где хранилась куча компьютерных игр, что присылали мне для тестирования по работе. Он как-то хмуро взглянул на меня, желая составить компанию в походе по магазинам, но я опередил его вопросы: — Будет лучше, если ты останешься здесь. К тому же, ты еще не в лучшем состоянии. — И, поцеловав его в висок, я пообещал купить всяких сладостей; прошел в спальню к комоду, намереваясь собраться. Невзирая на то, что Фрэнки рассказал мне все, он по-прежнему, кроме своего настоящего имени, о котором напомнил ему я, не знал о себе ровным счетом ничего, если только кое-какие детали, всплывающие в памяти. И вёл он себя все так же озорно и беззаботно, скрывая за улыбками и шутками трясущиеся руки и дрожащие губы, за зрачками — неугомонную боль, бороздившую просторы подсознания и грудной клетки. Из нас выходил гармоничный тандем: каждый являлся «деформированным» членом общества; и больше никто не мог понять, каково это — быть изгоем собственного подсознания. Чувствуя себя мамой, ухаживающей за ребенком и считающей, что даже в семнадцать он еще маленький, я сел в машину и отправился в путь, прежде глянув на окно своего дома, тепло улыбнувшись. Но, стоило завести мотор, как странное ощущение кольнуло в сердце, будто кто-то за мной следил. И, бросив взгляд в зеркало заднего вида, едва разглядел у соседского таунхауса черный фургон. Поначалу меня передернуло от расползшихся по телу мурашек, но я не придал этому значения, списав все на вновь разгулявшееся испорченное воображение (ведь с утра я не принял должную порцию стимуляторов). Сфокусировав внимание на дороге, я двинулся дальше. В грудине за ребрами разгорался пожар. Шарить руками по карманам в поисках таблеток было бесполезно — они закончились. Мимо меня проезжал фургон кабельщиков, часто следующих по моей улице в дом соседа, у которого постоянно возникали проблемы с телевидением. Преследующие меня навязчивые мысли опять взялись за старое. Как только я появился на улице, реальный мир обрушился на мои плечи, и рассудок стал расшатываться. На фонарных столбах и телефонных будках висели, болтая кончиками бумаги на ветру, фотографии пропавшего мальчика, свидетелем похищения которого был я... Даже расплачиваясь на кассе в магазине и, протягивая рецепт фармацевту в аптеке, я не мог избавиться от приторного чувства, что все голоса и хриплый шепот людей вокруг направлены на меня, что все обсуждают, порицают, укоризненно смотрят в спину. Весь гул смешивался в огромное полифоническое пятно. И бело-голубая гранула уже в дверях аптеки, когда я едва не выронил набитые продуктами пакеты, растаяла у меня под языком. Подъехав к дому, я схватил бумажные пакеты под руки и, неуклюже разобравшись с ключом в замке, ввалился внутрь. Покупки мгновенно выпали у меня из рук, и шоколадные батончики, фрукты и банки газировки грохотом встретились с поверхностью пола, как и разноцветные таблетки, посыпавшиеся из упаковок с раскрывшимися при падении крышками. Развернувшаяся картина повергла меня в шок; ноги отказывались слушаться — и я чуть не упал, держась за вешалку. На комоде, петляя меж частиц залежавшейся пыли, были криво вычерчены буквы, вместе образующие надпись:

«Эй, малыш, я и до тебя доберусь».

Первым, что я сделал — схватился за волосы и зажмурил глаза, считая до пяти. Но это не помогло: все осталось на своих позициях. Мгновением позже, сорвавшись с места, я помчался на кухню, как буддистский напев повторяя про себя имя Фрэнка. Добравшись до цели, я стал кружить по помещению, озабоченно мечась глазами из стороны в сторону, пока не осознал, что нахожусь в доме совсем один. На столе остался включенный ноутбук, рядом — недопитый, еще теплый абрикосовый чай. Мне становилось хуже с каждым шагом. Ни в спальне, ни в ванной, ни на втором этаже, где я почти не появлялся, Фрэнка не было. Лишь нараспашку открытое в гостиной окно разносило ветер по комнате, привносящий замерзшие частички ужаса в дом. После метаний по всему таунхаусу я вернулся на кухню, еле совладав с собой, чтобы не упасть и усесться на стул. Пульсирующая в висках боль отдавала вибрацией по венам во всем теле; и я походил на сгусток безграничной черной энергии с выпирающими донельзя, как у мутанта, жилами. Взмокший, я осушил кружку нетронутого чая, и вновь в отчаянии вцепился в волосы, покрытые влагой, отчего ладони, казалось, окрашиваются в рыжую ржавчину — это игра воображения выдуманной кровью олицетворяла чувство вины. Тогда в ход пошли таблетки, вызволенные мною из кармана джинсов (две пачки я распихал по карманам). Вкусовые рецепторы языка словно прожгло кислотой, а горло омылось горечью. Дрожащие как при высокой магнитуде землетрясения руки стучали по столу. Я не мог различить скомканные мысли, отделяющие реальность от вымысла, и тогда, опомнившись, побежал в спальню, где из прикроватной тумбочки вытащил выключенный мобильник. Первым делом, номер, о котором я подумал, был номером доктора Кэшвила. Все повторялось как тогда: скатившись по стене, я оказался на полу, прижимая колени к себе и удерживая трубку. Раскрытое окно, блестящая штуковина, видневшаяся из-под кровати... Не успев сообразить, что закатилось под кровать, я услышал характерные гудки по ту сторону звуковых частот, что означало одно — абонент недоступен. Тогда я судорожно принялся трезвонить в приемную Кэшвила, и вскоре та кокетливая Кейси с ресепшна монотонно заговорила: «Ах, Джерард, привет. Доктора Кэшвила сегодня нет. Он уехал и просил передать, чтоб ты не забыл о лекарстве. Чао». Из моей глотки вырвался непроизвольный обозленный рык. Вскочив с пола, я в безызвестности стал носиться от кровати к окну и обратно. Мобильник выпал из рук; опустившись на колени, я пополз за трубкой — и блеск из-под кровати вновь попал по зрачкам. Кольцо. Кольцо Фрэнка валялось на ковре, веревкой сплетаясь с мягким ворсом. В груди защемило, как и в горле, где образовался тугой ком. Сжав в ладони кольцо, я опять зажмурился. Перед глазами проносилось невесть что; блеклые линии и, будто вылепленные из пластилина, узорчатые линии. Реальность расплывалась, комната то увеличивалась, то уменьшалась; то сужалась, то расширялась. В последний момент я додумался набрать номер сержанта Рэндл из участка. Минут через двадцать, в течение которых я сидел возле комода в коридоре, качаясь из стороны в сторону с кольцом Фрэнка в руках, ко мне пришли Ронда и ее напарник Кайл. Встрепенувшись, я встретил их при входе, где по-прежнему царил хаос из раскиданных на полу продуктов. В полнейшем изумлении уставившись сначала на меня, потом — на беспорядок вокруг, Ронда закусила губу, сдержав вздох удивления с примесью горькой жалости по отношению ко мне, и снова взглянула мне в глаза, немо выискивая ответ на очевидный вопрос: «Что, черт возьми, произошло?». Во всех красках боли, с придыханием я принялся твердить о Фрэнке, о моем Фрэнке, о том, что его похитили, и что те самые люди, что в далеком прошлом поиздевались не только над нами, но и над другими мальчиками, а теперь перебрались и сюда. — Стоп, стоп, откуда Фрэнк здесь взялся? Разве ты не, — речь девушки оборвалась на полуслове, потому как я начал, как обезумевший, рассекать руками в воздухе и истерично трясти перед ее носом кольцом, чтобы она убедилась в правдивости моих слов; и кивал в сторону комода, где на толстом слое пыли отчетливо проглядывала надпись. Достав из кармашка куртки небольшой блокнот и машинально щелкнув шариковой ручкой, Рэндл молча сделала кое-какие пометки в письменном виде и убрала канцелярские принадлежности обратно в карман. Кайл, до этого недоуменно выпячивающий нижнюю губу и оглядывающий помещение, с моего позволения прошелся дальше по кухне, гостиной и спальне, а когда вернулся, озадаченно почесал затылок и, явно избегая встречи со мной взглядом, подозвал к себе Ронду. Пока они шептались у окна, Ронда качала головой и посматривала на меня, теребящего несчастное кольцо и опустившегося на колени пред комодом, словно мог по следам пальцев определить, кому принадлежит далеко не розыгрышная надпись. Обострившийся после принятых таблеток слух выдавал части слов Кайла, коими он пичкал доверчивую, но такую сомневающуюся в этом своем «доверии» Ронду. — …ты что, не видишь? Глянь на пол… повсюду баночки с препаратами… отпускаются сугубо по рецепту. Да он псих, ты же понимаешь! Покорно согласившись с неверующим и насмехающимся надо мной копом, Ронда кивком указала ему ждать у машины на улице, а сама тем временем подошла ко мне, подняв за руку, чтобы я не стирал в кровь колени, стоя на полу. Приобняв меня за плечи, девушка безо всякого напускного сожаления, как то прослеживалось в выражении лица Кайла, полушепотом произнесла: «Джерард, милый, слушай… Я не могу тебе помочь найти человека, если ты, кроме имени, ничего о нем не знаешь. И, эм, это все довольно странно выглядит, не находишь? Думаю, тебе следовало бы прекратить увлекаться этими лекарствами. До добра не доведет. А, что касается пропавшего мальчика, мы прикладываем все усилия, чтобы добиться каких-то результатов, осведомляя его родителей о каждом новом шаге. Пойми, прошлого не вернуть. Тебе нужно отдохнуть». Так она и скрылась, оставив меня в полном одиночестве перед комодом с кольцом в руке, похлопав прежде ободряюще по спине. Плевать я хотел на такую поддержку. Складывалось впечатление, что во мне все видели не человека, а наполненный цветными пилюлями прозрачный пузырек, обклеенный ленточками с рецептами. После того как даже Ронда отказалась мне помочь, что я расценил как чистой воды предательство, мне ничего не оставалось как наспех собраться и помчаться куда глаза глядят. Мобильник Кэшвила все еще не отвечал, а я попросту вытащил из ящика бумаги, на которых было черным по белому написано, где и при каких обстоятельствах приблизительно меня нашли, сунул кольцо Фрэнка в карман джинсов, и с застывшими от злости на себя и весь мир сразу скопившимися в уголках глаз слезами залез в машину. Стальная безнадежность настолько въелась под кожу, вместе с лекарственной массой, что я растерял все чувства страха и самозащиты разом — решился на отчаянный, самый верный и настоящий шаг за все прошедшие годы, прожитые как в склепе среди мертвого дыхания ветра. В багажнике у меня всегда лежала бейсбольная бита, и сейчас она покоилась на соседнем сиденье слева от меня. Из отражения салонного зеркала на меня периодически поглядывал выживший из ума монстр, со взъерошенными волосами и стекающим по вискам потом; глаза которого горели черной сажей с амарантовыми лопнувшими сосудами на белках, затмевая натуральный оттенок. По небу плыли закручивающиеся перьевыми спиралями серые облака, выдавливающие капли дождя, что попадали под щетки дворников на ветровом стекле. Барахлящее радио выплевывало ребристые помехи звука и шумы, говорящие о проблемах с сетью. А я внимательно следил за дорожными знаками, чтобы не свернуть с курса. До Бирмингема оставалось чуть меньше, чем сорок минут, по прямой, никуда не заворачивающей трассе. Зазубрив расположение парка Астон, по Тринити-роуд, я давил на педаль газа и выезжал на встречную, сломя голову несясь к цели. Намекая на мое сумасшествие, никто и вовсе не полагал, что я настроен на полном серьезе, и что я, хоть и подвергаюсь атаке галлюцинаций, реального человека от фантомной дымки рассудка отличить в состоянии. Потерять Фрэнка во второй раз казалось для меня чем-то на грани предумышленного убийства; иных вариантов, кроме как самолично отправиться туда, откуда все началось, у меня не находилось. Барабанящий по стеклам дождь слишком болезненным эхом чеканил по перепонкам, как по лопающимся от соприкосновения с иголками воздушным шарам. От этого я приходил в бешенство, вжимаясь в сиденье и еле-еле сосредотачивая внимание на желтых полосах дороги. Мысленно прокручивая образ Фрэнка в голове, я непрестанно проговаривал его имя, едва размыкая губы, а после — все громче и громче, буквально вопя из-за трещащей по швам от боли груди, перекрикивая помехи на радиоволнах, чтобы и на долю секунды не забыть о том, что он существует. Он реален. Благодаря ураганной скорости то расстояние, что должно было уменьшиться за пару часов, я преодолел гораздо быстрее — и уже, когда оставалось каких-то три мили до Астон-парка, я свернул на Тринити-роуд. Как назло дождь не прекращался, создавая иллюзию спокойствия лишь в пределах нахождения внутри машины, в то время как на улице разворачивалась настоящая бойня растянутых прозрачных капель, похожих на растаявшие куски восковых волокон. Внезапный звонок мобильного заставил меня притормозить и настороженно нажать на кнопку. Высвеченный на экране номер не определялся; следовательно, в памяти устройства его и в помине не было. Рука дрогнула. Губы задрожали. От перенапряжения неисправное воображение рисовало трещины на зеркале заднего вида, хотя оно висело абсолютно целым, без пылинки…

«Поторапливайся, иначе твоего дружка в живых не будет. У парка брось машину, а дальше вглубь аллеи пешком, никуда не сворачивая. Смотри, без глупостей и без хвостов»

…голос Фрэнка звучал в трубке… так, точно его заставили под дулом пистолета читать написанный на бумажке текст. Сквозь всхлипы и подрагивающее звучание слов я слышал мольбу. Мольбу Фрэнка, настоящего и живого Фрэнка о том, чтобы я его спас. Как обещал когда-то. Перед глазами поплыли темные круги, а ладони вспотели, что поспособствовало резкому выворачиванию руля вправо, — оттого я очутился на обочине в кривом положении, прямо рядом с таблицей «Добро пожаловать в Астон-парк!». Скапливающийся на фарах дождь дергал вереницы холодного света, и теперь опустившийся на землю вечер давал о себе знать во всей красе, околдовывая цветущие при свете дня места, совращая их тьмой и превращая в загробные миры с высоченными деревьями мокрых темно-зеленых оттенков. Никаких фонарей в парке не замечалось; лишь узкая, выложенная мелкими камешками, тропинка уводила все освещение в чернильную даль. Страх потеснил былую уверенность, меня бросало в дрожь, покрывающую гусиными щиплющими укусами кожу. Зажмурившись, я полез в карман за таблетками, проглотив сразу две светло-голубых, смочив их слюной, и, распахнув глаза, словно перевоплотившись в смельчака, все еще трясущимися донельзя руками схватил биту. Расслаивающиеся картинки скрытых за тучами звезд повлекли за собой в пустоту. Я снова видел фрагментированные кадры запиленной киноленты. Шел по стопам самого себя — только в обратном направлении. Как будто, изрядно насытившись мескалином, я взлетал ввысь, над останками памяти, покрытый вуалью того дня, выведшего меня, узника, из оков подвала. Допотопный фонарик, который я откопал в бардачке, выступал в роли проводника для моих глаз. Вихревые облака тьмы, отражаясь в каплях дождя, увеличивались в объеме, создавая еще больший эффект дрожащего от заретушированного чернотой пространства. Несколько слоев заволокших небо туч склеились меж собой в одну черную, как расплавленный уголь, массу. Стекающий по волосам на лицо и плечи дождь в два счета намочил мою тканевую куртку; а под ногами хлюпали наполненные грязевой жижей лужицы. Буквально скользя по непроглядной тропе, крепко удерживая биту, я брёл вперед. Боковое зрение, скооперировавшись с воображением, рисовало вокруг меня размытые белесые фигуры и линии, как плывущие под облаками призраки. Но я не отвлекал внимание на смутные видения, не поддавался оптическому обману зрения, следуя дальше, и ледяными от озноба губами нашептывал песенку про пересмешника — невпопад; это спасало как привлечение светлых мыслей: чтобы не думать о месте своего нахождения в кромешной тьме. Шлепая по лужам, я вспоминал... «Фрэнки, сюда, скорее!» — звучало эхо в голове. И, как при нажатии кнопки «rew» для отмотки кассеты назад, девяносто девятый год просачивался сквозь дождевые капли. Заигравшая мелодия мобильника остановила меня на полпути. Неопределенный номер. Приглушенный голос на фоне лая собак...

«Когда дойдешь до конца парка, увидишь дорогу, через нее, чуть поодаль — заброшенный склад автозапчастей. Тебе туда».

Едкого тона голос как слизь завесил ушные раковины. Все происходящее казалось сущей выдумкой и жалкой издевкой над рассудком. Но, снова и снова зажмуриваясь и произнося имя Фрэнка, я осознавал собственную принадлежность к реальности. Дойдя до конца парка, перемазавшись в грязи и насквозь промокнув, я оглянулся и посмотрел по сторонам, убедившись, что лесопарк никуда не исчез, и что я сейчас не проснусь на влажных простынях с запахом порошка и пота. Перебежав через пустынную дорогу, я оказался во втором кругу ада: свисающие голые ветви деревьев в темноте превращались в змеиные языки и львиные когти. Тени-невидимки дышали мне в спину, а в грязевых лужах, как в лаве вулкана, мерцали отражения маскарадных масок. Безумие тянулось за мной по пятам. Мало соображая, невменяемый, я прикладывал ко лбу руку и от переутомления опускал пальцы на глаза и ниже, вытирая от солоновато-пресных капель все лицо. Вскоре впереди показалось что-то серое. Прибавив шагу, я пролез сквозь кусты и, прищурившись, увидел полуразрушенное здание с обрушившимися деревяшками и металлическими балками, служащими накренившейся поверхностью для сточной воды. Вход здания, насколько мне удалось разглядеть, был забит так, что помещение изнутри оказалось полностью изолированным от внешнего мира. Перед складом распростиралось полупустынное пространство, усыпанное смешанным с грязью песком, на котором виднелись следы шин. Чуть левее складского помещения, сокрытый в тени покачивающегося на ветру одинокого дерева, находился небольшой деревянный домик с лестницей. По периметру всей территории также размещались какие-то ограничительные линии и несколько ржаво-бордовых контейнеров, тех, что обычно встречаются в порту, помеченные определенными номерными знаками или огромными белыми цифрами. Озноб сковал тело, стоило мне шагнуть вперед, но холод уже ощущался не так остро, как это было при первом попадании дождевых капель на голое тело, просочившись чрез волокна тканей. Только потом, чуть посветив фонариком по отпугивающей территории, я разглядел, что неподалеку от портовых контейнеров стоял тот самый черный фургон; а совсем близко к домику благодаря искусственному свету я завидел очень знакомый автомобиль. Увы, в связи с полной атрофией нормализованных мыслительных процессов, сбиваемый клокочущими сердце воспоминаниями, я не понимал, что же за машина пряталась во тьме, и кому она принадлежала. Будучи преисполненным режущим страхом, одновременно с небывалой смелостью, возродившейся из комков стимуляторов, я ступил дальше, продвигаясь все ближе к огражденному линиями на мокром песке периметру. Проскочив мимо надвигающихся в мою сторону теней деревьев, я спустился ниже, по маленькому склону, и очутился рядом с одним из контейнеров. В тот момент началось нечто непредсказуемое. Стоило мне наступить на песочно-грязевое месиво, как вдруг по всей территории, включая и крыльцо домика рядом со складом, зажглись ослепительной яркости уличные лампы. И тогда до меня дошло, что за ограничительные линии петляли по земле: они служили отметками, — как теннисная сетка, — не видимые человеческому глазу, инфракрасные полосы, разрезающие песок, являющие собой датчики движения. Вот я и задел один из таких неосязаемых барьеров, вовсю заявив о своем присутствии. Из-за заслоняющих сетчатку глаз вспышек, я невольно уронил и фонарик, и биту, затеряв их среди ярко вычерченных полосок света в булькающей грязи. Где-то вдалеке послышался сначала скрип двери и деревяшек на лестнице, затем — кашель и надменная усмешка. Принявшись выставлять вперед ладони, чтобы хоть как-то оградить себя от галогенового мерцания, я начал тихонько отодвигаться вправо, чтобы как можно быстрее перестать быть в центре направленных наискось лучей света. — Ха, ты что-то припозднился, — обрушилась эхом фраза, с треском раздаваясь вокруг, как звук разламывающихся искр огня. — Вот мы и встретились, — следом появились хлопки ладоней из ниоткуда. Я узнал его. Узнал голос. Голос ублюдка, прижимавшего меня всем весом собственного тела к бетонному полу и шепчущего тошнотворные мерзости на ухо. Дернувшись в сторону до того, как в воздухе засвистела пуля, я умудрился спрятаться за один из контейнеров, а голоса тем временем удвоились: — Эй, Ронни, ты видишь? Он решил в прятки сыграть, — звучал первый. — Заткнись сейчас же! — мгновенно отозвался второй. Воздух немедля начал испаряться из моих легких: несмотря на шум дождя и гудение уличных ламп, которые стали чуть угасать, я, сколько бы ни колебался, пытаясь отогнать жуткие мысли, опознал второй голос. Доктор Кэшвил… Из меня словно дух вышибли и затерли углем сознание. Пепел сыпался из глаз заместо слёз. Опять все звуки смешались воедино, сводя меня с ума и заглушая дыхание. Смех одного из мужчин не прекращался. Затем хлопнула дверь. Затрещала молния. Шаги спустившегося с лестницы психопата направились, полагал я, в мою сторону. Но я не знал этого наверняка; перебежав ко второму контейнеру и, всем телом вжавшись в ржавое покрытие, я задержал дыхание. Напряжение возрастало с каждой обрушивающейся на губы каплей дождя. Грохочущий звук вибрацией отдавался по телу — походило на то, что дулом пистолета водят по металлу с той стороны контейнера. Прошмыгнув в проем между следующими двумя контейнерами, я оказался в своеобразной ловушке, потому как щель между двумя металлическими штуковинами вела лишь в одну сторону. Шаркающие шаги стихли, как и скрежет пистолета по металлу, в тот момент, когда мое местонахождение с потрохами выдал трезвонящий сигнал мобильного. На экране высветилось имя Ронды, но я наскоро вырубил звук и сунул трубку обратно в карман штанов. Притихший до этого мужчина внезапно подал голос, самодовольно расхохотавшись. Понимая всю безвыходность ситуации, я приложил все силы, несмотря на ноющую в коленях боль, и каким-то образом залез на крышу одного из контейнеров, вскарабкавшись по металлическим выемкам, имеющимся в стенках по бокам от меня, но успев при этом губой стукнуться об железный выступ, отчего теперь привкус крови таял на языке. Затаившись, я распластался по крыше и подполз к краю, чтобы осторожно взглянуть вниз, прослеживая путь вооруженного ублюдка. Проходя ровно у того контейнера, на котором лежал я, мужчина, как обученный спецназовец, крался с пистолетом за спиной. Глаза я зажмурил, а губу засосал, чтобы не текла кровь, и вмиг решение само стукнуло в голову. Вынув из кармана мобильник, я собрался с силами и швырнул его на поле, увитое датчиками движения. Сработало. Вспышки света моментально озарили всю близлежащую территорию — так, что контейнеры наоборот остались в тени. Разозлившийся мужчина стукнул стволом по контейнеру и, глянув вниз, я проследил за тем, как он, обманутый мною, удаляется в сторону датчиков движения, туда — на свет. Наспех засучив рукава, наплевав на непрекращающийся дождь и разносящий по венам холод ветер, я спрыгнул с контейнера, приземлившись на полусогнутые ноги, но, пошатнувшись, рухнул на спину. В приоткрытые глаза неприятно заливались пресные капли, а рану на губе щипало от соприкосновения с водой. К счастью, я быстро встал, выбрав опорой сразу две стенки контейнеров по бокам от меня. Свет позади контейнеров все еще горел, хотя чужих шагов я не мог разобрать, переключаясь на барабанные дроби дождя. Тогда, спиной прижавшись к ржавчине, я прокрался чуть вперед и, выскользнув из временного убежища, пролез к следующему контейнеру. …и тут же об этом пожалел. Навстречу мне, откуда ни возьмись, преспокойно выскочил он. В глазах помутнело. В блеске попадающего на него света, его лицо оказалось наполовину во тьме, наполовину — в белом галогене. Как раз та часть лица, что отлично освещалась, попалась мне на глаза. Скалящаяся ухмылка. Щетина из светло-русых волос и… шрам. Шрам, отметивший нижнюю часть подбородка поперечной дугой. Шрам, что оставил ему я. Ударом тяжелой цепи, когда желание спасти Фрэнка и остановить ублюдка превалировало над всеми возможными страхами, что сидели внутри цианистым калием. Отголоски памяти шептали мне его же голосом: «Сученыш». — Думал провести меня, гаденыш? — по-хамски выпалил ухмыляющийся урод, держа наготове пушку, нацеливаясь ею прямо на меня. Обхитрить его мне не удалось, и от этого в груди огнем заполыхало, а зубы наезжали друг на друга от давящей на сознание злости. Во мне будто боролись два «я» — тот четырнадцатилетний подросток и тот, что настоящий. Вероятность попасть под пулю зашкаливала, но сдаваться я не намеревался: найти Фрэнка и спасти его — вот мысль, что удерживала меня от попытки целенаправленно поддаться и быть по-скотски застреленным в глуши, предавшись сырой земле, чтобы глаза заплыли от омывающих белки капель дождя. Пока я раздумывал над дальнейшими действиями, а свет погас, мужчина со шрамом ощупал карман куртки и достал сигарету; огонек чиркнувшей зажигалки отразился на бронзовой круглой штуковине, болтающейся на его груди. Закурив, он затянулся глубже и выдохнул дым в мою сторону, не спуская с меня глаз и даже не снимая с лица едкой ухмылки. Я перевел внимание на его куртку. Двойное потрясение и залпами вспыхивающие кадры в голове сплетались в одну картину. Значок детектива — вот что висело у него на груди. Как при замедленной съемке я мысленно вернулся в тот день, когда, вылетая из приемной доктора Кэшвила, у лифта случайно столкнулся с грубым мужчиной… И та же бронзовая кругляшка отпечаталась в памяти. И слова Ронды в участке: «Сегодня, похоже, все с катушек слетели... теперь еще и Шефлис чуть ли не наорал на меня, мол, оторвала его от дела…». Детектив Шефлис, которого я не дождался?.. Разум разрывало на куски: я отказывался верить соединяющимся фрагментам паззла. А инстинкт самосохранения, все еще присутствующий во мне, решил иначе. Недалеко от меня, в грязи валялось нечто похожее на согнутую пополам железку (или же ее форма искажалась из-за утопленной в луже части). Ублюдок курил, блаженно закатывая глаза и неся какую-то чепуху, которую я уже не слышал, занятый совсем иным делом. Сосчитав про себя до пяти и вспомнив слова колыбельной, я резко прыгнул на колени и схватил грязную железку, тут же перехватывая власть в свои руки и, практически ничего не видя, попав размахом по колену ублюдку, тут же выплюнувшему сигарету. Да и он времени зря не терял; только понял я это гораздо позже, из-за болевого шока и напичканного таблетками желудка не чувствуя боли. Все, что я запомнил, так это то, как мне удалось дать ему повторно железякой, но уже по рукам, тем самым выталкивая из цепкой хватки пистолет. А дальше, крепко держа в руках железку, я помчался к деревянному домику, оббегая периметр с датчиками, — а в левом предплечье зажглось пламя, разрастающееся до масштабов ожога от вулканического извержения. «Недоносок! Ронни, держи его!» — сталкивающиеся с потоком дождя ругательства разлетались позади, пока я не добежал до деревянного домика и они не прекратились. Тот ублюдок остался возле контейнеров, шипя от боли, принесенной моими ударами; но это послужило лишь недолгой для него задержкой на одном месте, потому что совсем скоро он явно собирался подняться с коленей, норовя сравнять меня с прогорклой землей. У меня не было выбора. Поэтому, оказавшись на крыльце дома, я присел на корточки и, чуть приподнявшись, заглянул в окно. Полнейшая темнота не давала увидеть ни малейшего просвета внутри дома, что усложняло задачу. Колени дрожали, из губы сочилась кровь, а сердце на мгновения и вовсе переставало биться. Этот дом был мне знаком. И я увидел в прослойках памяти то же окно… Треск. Разлетевшиеся по сторонам осколки. Разгневанный крик, эхом раздающийся среди контейнеров, на который мне уже было откровенно плевать, потому как только что я, сам того не осознавая, железным подручным средством разбил окно. В глазах мутнело сильнее, и я даже не осмелился тронуть дверную ручку, вместо этого забравшись внутрь через окно. При поднятии левой руки я едва сдерживал стенания, но яро стискивал зубы, не останавливаясь на полпути. В доме царила тишина, нарушаемая лишь загробным пением ветра, отныне пробирающегося чрез выбитое мною окно. Для начала я часто заморгал, давая глазам привыкнуть к темноте, а вскоре, пощупав через карман джинсов кольцо, молитвенно продолжил напевать песню, чтобы не вылететь из реального мира насовсем. Ведь все происходящее до сих пор казалось мне более чем несуразным, разворачивающимся у меня в подсознании. Единственным моим желанием являлось отречение от пребывания в сновиденческом лабиринте — но это было невозможным по одной простой причине: я не спал. На ощупь определяя, где стена, где какие-то предметы, а где — пустота, без промедления я шел вперед почти наугад, как по следам памятных осколков. Мне уже приходилось бывать в этом месте… По собственным фантомным шагам я двигался дальше… Внезапный лай собак за пределами дома вынудил меня одернуться и инертно прикусить и без того пораненную губу. А железку пришлось крепче сжать правой рукой — онемение овладевало левой. Щелчок. Зажегся тусклый свет, ломаными искрами попадая на полупустое помещение, обросшее пылью, затхлостью и паутиной с червями. В другом конце комнаты, закинув ногу на ногу и чуть покачивая головой, сидел доктор Кэшвил собственной персоной. На этот раз я точно не обознался. Вот чья машина стояла у дома, такая знакомая… Он не спешил обращать на меня свой пытливый взгляд; из-под стола вынул пистолет и, демонстративно показав мне, положил его на стол перед собой. А я все больше облеплял себя загадками и шокированными гримасами. Только эмоции на моем лице уже ничего не выражали — все превратилось в незначимое и в то, с чем должно смиряться. — Ты ведь понимаешь, что у меня один вариант расправы с тобой, верно? Если конечно мой братец не прибеднится и не обеспечит тебя сущей потерей памяти на всю жизнь, обратив тебя в беспомощный овощ, чтобы язык держался за зубами, — свойственная Кэшвилу размеренная речь течением лилась из его глотки. От обреченности вперемешку с подожженной яростью я сжал руку, оборачивая пальцы вокруг жесткой железки с таким рвением, что, казалось, косточки выскочат из фаланг как из сердцевины вишни. Я успел вообразить себя героем одной из тех чертовых компьютерных игр, что мне приходилось когда-либо тестировать. — З-за что?.. — два слова, формирующих один-единственный вопрос — вот и все, что вырвалось из-за стиснутых зубов. — Ах да, — как ни в чем не бывало начал Кэшвил, приняв привычную для него позу, будто мы находились в кабинете с расписанными этническими орнаментами стенами. — Знаешь, как бывает: ты подвернулся под руку вовремя. А я ведь завязал с этим. Мой двинутый брат всегда любил с мальчиками позабавиться. А я поначалу отговаривал, потом выгораживал, прикрывал его... Мне ничего с этого не перепадало, но свидетели лишние никогда ведь не нужны, так что избавиться от, гм, — замявшись, он кашлянул в кулак и перевел дыхание, — тел, я помогал всегда, пока братишка не наиграется. И... Не дав ему договорить, я ринулся к столу и замахнулся железкой, хватая ее двумя руками, превозмогая боль. И попал по столу... Пистолет едва не упал на пол, а Кэшвил терпеливо продолжал смотреть на меня, усмехаясь, будто снова и снова проделывая со мной свои психотерапевтические штучки. Замерев на месте, я заскулил от жжения в левой руке и обернул пальцы вокруг предплечья, сильно прижимаясь ими к очагу возгорания боли. Выпавшее из рук орудие с грохотом приземлилось на скрипучие доски пола. Теперь я находился в трех шагах от доктора, а он все так же неподвижно восседал на стуле, ножки которого были давно изгрызены крысами и изъедены термитами. — Какой же ты глупый, Джерард Артур. Я бы и не тронул тебя. Ты не должен был сбегать в девяносто девятом. Но сбежал. Думаешь, мой брат, Билл, был в восторге? Ха, как бы не так! — док вскинул руками, и дальше уклончиво толкая речь. — Он рвал и метал, ведь какой-то паршивец мог разболтать все подчистую, и тогда нас вдвоем упекли бы за решетку. Еще и твой дружок... — закатив глаза, он томно вздохнул и сложил на груди руки. — Вы изрядно потрепали нервы и мне, и моему брату. Сенсации о копах-педофилах и психотерапевтах-сообщниках ни к чему на BBC, не так ли? — усмехнулся он над собственным подобием шутки. — Нам пришлось залечь на дно, ага, как в гребаных вестернах. Хотя Билла трудно было удерживать на коротком поводке. Он болен. И всегда был таким. Мы переезжали с места на место, и где бы нам ни приходилось укрываться, он продолжал заниматься тем же... — не замолкал доктор, воззрившись на меня. — А я люблю брата, понимаешь? Ты бы сдал свою родную кровь с потрохами? — замолчав, оставив при этом повисшую в воздухе риторическую ноту, Кэшвил стал раскачиваться на стуле. Внутри меня разгоралось пламя, гложущее, прожигающее очередную черную дыру. После услышанного к горлу подступал комок за комком, хотелось заблевать весь пол под ногами, собственные кишки выплюнуть и кровью отхаркаться — только чтобы очиститься от грязи… — …а потом опять до Бристоля добрались. Хм. Когда тебя перенаправили ко мне как пациента, я обрадовался, что по сравнению с другими ты хотя бы не треплешь про космическую пыль или депрессию при мыслях о бесконечности времени, — продолжал Кэшвил; его слова раздваивались как при попадании на струны. — Ты показался мне знакомым, но я сразу откинул такие мысли. Да и… столько лет прошло. Ты твердил о темноте, о мальчике каком-то и ярких лампах. Все это никак не складывалось в одну картинку. Я же не провидец, и не выпытывал у тебя ничего. То есть, все шло как обычно, и ты был обыкновенным пациентом, которому я выписываю рецепты дорогих антидепрессантов, — сокрушенно опустив голову, доктор провел руками по затылку, и выпрямился. — Но, знаешь, ты сам себя и подвел, Джерард, когда после очередной панической атаки я приехал к тебе. И меня, помню, как молнией насквозь пронзило — шрам на груди. Твой шрам в виду отсутствия на тебе футболки бросился в глаза. Ну и, в тот же день я встретился с братом... По мере того как Кэшвил распинался предо мною, — мы поменялись местами: теперь я косвенно исполнял роль его личного психиатра — я старался не давать воли отрицательным эмоциям, буквально выливающимся из меня наружу. В ноздрях застыл затхлый аромат пыли и ржавчины. С улицы доносилась ругань психованного братца Кэшвила, а вокруг меня все расплывалось на сотни тысяч микрочастиц — как в трехмерной графике. — …он припомнил, что потешался с вами ножичком, но на каких частях тела — нет. Тогда я сообщил ему твой адрес. Все просто, а? — без устали балаболил док, подобно тому, как разговаривал со мною во время сеансов. — Проследил, нарыл информацию — он же коп гребаный! И никаких тебе подделок документов — мечта мальчишки сохранять порядок, покрывая этим собственные изъяны, — довольствовался он своей же мудростью, не унимаясь. Донимая меня информацией, губительно сказывающейся на психике, вдобавок ко всему прочему, Кэшвил цокал и стучал пальцами по поверхности стола. Из-за шума в голове его слова казались для меня все более тихими, бледного окраса, отчего я и улавливал далее лишь определенные обрывки. Его речь лилась фонтаном, превращаясь в мутное пятно, обрушивалась на меня снежной бурей, цельным потоком. — …а потом я понял, о каком Фрэнке ты постоянно говоришь. Билл не успокаивался, хотел сразу пришить тебя, но я не давал. Даже получил от него за это. Ха, скула тогда изрядно от синяка-то болела. Ну, а потом каким-то чудом мальчик из видений оказался у тебя, ты сам мне все и выложил, — док, стукнув кулаком по столу, словно подытоживая сказанное, засиял. — Самочувствие-то как твое? С головой, вероятно, проблемы? Таблетки ведь я тебе не те стал выписывать. Они лишь усугубляли и без того плачевное состояние твоей психики. Теперь ясно?.. Я не мог стоять на ногах; хотелось обрушиться на Кэшвила всем телом, вдавить в землю и завопить по-волчьи от накатывающих слез. Тремор рук усилился, а пол уходил из-под ног. Кэшвил ехидно улыбался и говорил что-то про наркотик, а я его не слышал... За окном раздался крик: «Твою мать, Ронни! Прикончи его!». — Кстати, похитить твоего Фрэнка во второй раз оказалось чертовски плевым делом! Рыбка клюнула на наживку. Ты сам и поехал за своей погибелью. Что, надежда глупый бред оптимистов? Игра окончена, Джерард. Я больше не буду жить в страхе, что ты или жалкий дружок твой сдадите моего брата, — наклонив голову, Кэшвил плюнул на пол и подмигнул мне. Кружащие как мошки перед глазами мелкие фрагменты мозаики складывались между с собой, прилипая друг к другу. В памяти всплыли те моменты, о которых поведал мне доктор. Тот день, когда он пришел ко мне домой, помог убраться и, я вспомнил, спросил о шраме… Тот день, когда он явился на нашу встречу с синяком на щеке, списав все на буйного пациента… Тот день, когда я сорвался и поздней ночью рассказал ему, что видел, как мальчика заталкивают в фургон позади супермаркета… Тот день, когда... Сглотнув и прикусив кровоточащую губу, я сжал руки в кулаки и остервенело взялся за край стола, перевернув его на Кэшвила. В тот момент я перестал управлять собой, мною двигало единственное желание — помочь Фрэнку. И песенка крутилась в уме... От неожиданного поворота событий Кэшвил, упавший навзничь, прохрипел, что я сам напросился. А я, сообразив поднять железку и выскочившие из кармана мужчины ключи, помчался вниз по лестнице, спрятанной в тенях приглушенного света. Когда-то я, босой, бежал по ней вверх... Приближаясь к двери, ведущей в подвал, я отдалялся от злобных криков Кэшвила и ворвавшегося в дом Шефлиса, но становился свидетелем более устрашающих звуков. Толкнув дверь, я услышал их еще четче, улавливая неразборчивые мычания и вопли, молящие о спасении. В голове вспыхнуло пламя — и я примкнул к стене, зажмуриваясь от ядовитого света галогеновых ламп и зажимая раненой рукой одно ухо, чтобы не слышать ни стенаний, ни жужжания дросселей. Ощущение, мурашками пронзившее все тело, походило на то, будто мой мозг закинули в прачечную и оставили крутиться до бесконечности долго в стиральной машине. Картинки из прошлого таранили сознание; перед глазами мелькали созвездия и неоновые цвета вспышками карминового, салатового, оранжевого и кислотно-желтого. Эхом раздались звуки шагов на самом верху лестницы. Как бы ни отказывался разум действовать, как бы ни пропитывала боль каждую клетку организма, я захлопнул дверь, просунув железку в нее так, чтоб ручка не двигалась, и в туманной пелене бросился к другой, стальной двери, из-за которой, даже несмотря на прочность, слышались крики. Звенящие в руках ключи как магнитом потянули меня к замку. Попробовав все ключи, имевшиеся на связке, я вмиг помрачнел: ни один из них не подошел. Но я попытался еще раз — из-за трясущихся рук это оказалось вдвойне сложным. Кэшвил с Шефлисом принялись толкать дверь позади меня, спустившись прежде по лестнице. Наконец, замок поддался одному из ключей — и я отворил преграду. Внутри пространство было залито галогеновыми бликами, отчего я не сразу — в силу не привыкших к холодной яркости глаз — рассмотрел, что творится за дверью. Увидев, что происходит в подвале, я попятился назад, но, глубоко вдохнув, тряхнул головой, чтобы удержаться на ногах. Левая рука онемела совсем, я не чувствовал ее, как будто кожу натерли льдом, а в кровь залили ртуть с воском. В углу подвала в полулежащем состоянии находился Фрэнки: его рот был залеплен скотчем, а руки связаны бечевкой. Рядом с ним, изгибаясь на полу в попытке избавиться от веревки на запястьях, ёрзал мальчик, тот самый, чьи снимки висели по всему городу... Карл Олсопп. Его крики уровнем громкости превзошли бы зовы ламантин. Так неистово и отчаянно. Прикрытые глаза Фрэнка задергались, как только я подбежал впритык к нему. Он ворочал головой, а я, побросав ключи, схватил его за щеки и поднял лицо на себя. Мои собственные крики заглушались шумами в голове, а в ушах звенело, подобно ультразвуку, точно я тонул, и вода затекала в ушные раковины. Перед глазами был лишь Фрэнк — он распахнул веки и взглянул на меня. Отыскав конец скотча, я резко дернул за него, тотчас избавив Фрэнка от мешающей дыханию ленты. — Джи... — прошептал Фрэнки, снова закрывая глаза. Но я затряс его за плечи, чтобы не смел терять сознания. — Н-нож там, — прохрипев, он слабо кивнул вправо. Около клетки валялся нож, видимо оставленный Шефлисом, его лезвие сияло перламутровой прозрачностью. «Потерпи», — губами коснувшись его лба, я на коленях рванул за ножиком — и уже в следующее мгновение перерезал веревки на руках Фрэнка. После, помог второму мальчику подняться, освободив его от веревочных оков и скотча на губах. Его плач, переходящий в отчаянный ор, разлетелся меж четырех стен. Гнетущая обстановка оседала на плечах и тянула за собой вниз... За стальной дверью раздался грохот: это они выломали закрытый железной дугой проход. Зубами я впился в губы, чтобы стерпеть приносимую от въевшейся в кожу пули боль. — Тшш, — пробурчал я, приставив к губам указательный палец, чтобы ни Фрэнки, ни Карл не издавали звуков. Сам я тем временем, истерично содрогаясь, обвел взглядом подвал. В противоположном углу, где стояло ведро, валялись веревки, а с потолка свисали цепи. Дальше все происходило как в раскрошенной на кусочки реальности. Вакуум поглотил меня и выплевывал частичные выбросы энергии, не позволяя поникнуть. Одновременно с тем, как сталь двери со всего размаху треснулась об стену, я неистовым рывком преодолел расстояние до цепей и, схватившись за две из них, со всей дури размахнулся. Расплывались картинки из настоящего, оголяя правду и сквозь временное пространство демонстрируя обрывочные кадры прошлого. Дежавю. Но теперь ударов цепями удостоился не только Шефлис, но и Кэшвил. Оба, упав на спины, начали проклинать меня. Неизвестно как, но время сыграло в мою пользу — и я подбежал к Фрэнку и мальчишке, загорланив неестественным тоном, чтоб они торопились наверх. От испуга мальчик сообразил все сразу, сломя голову вылетев за дверь; но не Фрэнк: попытавшись подняться, он застонал и схватился за ребра, от бессилья обнимая себя. — Фрэнки, беги, умоляю! Давай же! — сумасшествие окутывало мой разум, я орал так, как будто меня резали на куски. — Вам не выбраться, — процедил сквозь зубы Шефлис. Видимо, Кэшвилу досталось больше — он скрючился на полу, закрывая лицо испачканными кровью руками. А Шефлис, наступая, очутился рядом со мной. — Сученыш. Хриплый голос. Оскал. И удар. Еще один. Он бил меня по ногам, лишая возможности встать. А я кричал Фрэнку, чтобы он выбирался. Сквозь размноженную вибрацией боль, расползшуюся по телу, среди флуоресцентных огней, я видел, как ему тяжело... но он поднялся, хватаясь за живот, ища поддержки. Глаза мои закрывались, сознание отключалось, постепенно унося за собой в сон, испещренный кровавыми пятнами. Пока вдруг надо мной, вместо Шефлиса, не оказался Фрэнк. И снова Шефлис... Мне мерещились сливающиеся воедино лица. Лишь услышав вопль Шефлиса, я сумел распахнуть глаза, борясь с отяжелевшими, как груз, веками. Фрэнки, настоящий Фрэнки, нависал надо мной, протягивая руку. Он умудрился кинуть в затылок Шефлиса ржавую цепь. А дальше… я чувствовал, что бегу не по земле — словно твердая поверхность растекается, и парю над небесами. Как по ватной траве мы выбежали из треклятого дома. Ничего не соображая, я ощущал, как рука Фрэнка тянет меня за пальцы, а где-то рядом с нами на земле лежит и истерично смеется и раскидывает вокруг себя грязь мальчик. Датчики движения сработали моментально — свет озарил периметр. Уходить так просто я не спешил. Видимо, действие лекарств, к тому же ошибочного рецепта, давал о себе знать, направив меня по стопам мести. Невзирая на плачевное состояние и рвотные позывы, я кинулся назад, падая на колени и сгребая ногами грязь под собой; снова поднялся и погнался в сторону того склада, что располагался рядом с домом. Фрэнк что-то кричал мне вслед, но я только махнул им с Карлом рукой, чтобы поскорее спрятались где-нибудь в кустах. Добравшись до заброшенного складского помещения, я столкнулся с забитой досками дверью на входе. Внезапно раздавшийся лай собак, как раз под стать хлесткому удару грома, не на шутку меня перепугал. Оглянувшись, я сквозь дождевую завесу рассмотрел нескольких собак на привязи, что скалились и норовили, в случае чего, вгрызться в меня заточенными клыками. Вернувшись к делу, я попытался отодрать одну из дощечек, но ничего не вышло, и тогда я заприметил спрятанную за длинными палками дыру, подходящую для среднего человеческого роста. Не имея понятия, чего хотел нарыть в гиблом местечке, я все-таки протиснулся внутрь и принялся в бешеном темпе рыскать руками по стене, а в итоге наткнулся на молоток. Кое-как справляясь одной рукой, терпя при этом неимоверную саднящую боль в другой, я слабыми ударами из-за нехватки сил выбил кусок одной из досок на входе, чтобы какой-никакой свет, попадающий сквозь щели от самого периметра, где посредством передвижений Фрэнка и Карла сработали датчики, просочился внутрь склада. Действительно, блики уличных ламп частично прокрались в помещение, озарив тем самым для меня путь. Жуткая атмосфера на складе напоминала одно из заброшенных мест, в котором, по сценарию триллера, во тьме прятался серийный убийца. Стойко удерживаясь на ногах, стараясь не поддаться полубессознательному рефлексу, штурмующему сознание, я разглядел, что на полу, в куче пылищи валялись всякие запчасти, мелкие детали каких-то механизмов, алюминиевые банки с ржавыми гвоздями и подковы для лошадей. Сбоку от меня, у каменной стены, возле которой, чуть покосившись, стоял стеллаж с переломленными посредине полками, располагался широкий металлический стол. Подойдя ближе, сквозь толщу грязи и паутины я углядел содержимое, что покоилось на металлической поверхности: пилки для резки, стальные кольца, полипропиленовая веревка, шурупы, гайки, болты, зажигалки и даже смятые пачки сигарет; кроме того — несколько пластиковых и стеклянных емкостей с неизвестными наполнителями. Под столом же виднелся наверняка неисправный керосинорез. Тряхнув правой рукой (левая уже почти не шевелилась), я пододвинул к себе одну из емкостей и приоткрыл крышку. Горький запах керосина тут же забился в нос, осев на дне легких. Меня перекосило от столь резкого аромата, но отставлять обратно найденное я не собирался. Идея зародилась сама собой. Схватив со стола зажигалку, после нескольких чирканий убедившись, что она рабочая, я под мышку взял пластиковую банку с керосином и поспешил наружу. Убедившись, что Фрэнки с Карлом притихли где-то за пределами освещенного периметра, потому как уличные лампы начали гаснуть, я как можно быстрее рванул к деревянному дому. По моим соображениям, насколько это позволяла еще бодрствующая часть сознания, те два ублюдка должны были скоро очухаться, ведь той силы, с которой мы нанесли им удары, для таких быков хватило бы на слишком короткий промежуток времени головокружения и легкой потери сознания. Забежав в дом, на этот раз через дверь, я остановился посреди комнаты, прислушиваясь. Из подвала доносились громыхания, знакомый хрипловатый бас и звон ключей. Умудрившись уронить зажигалку из трясущихся рук, я нагнулся, заодно присев на одно колено для лучшей устойчивости. И, поставив емкость с керосином на пол, наскоро открутил крышку. «Ну, давай же», — поторапливал я себя, собирая с губ кровь, пока выливал горючую жидкость на деревяшки перед собой, чтобы она растекалась и дальше, слизывая с пола пыльный настил. Последний рывок. Изнемогая от бессилия и боли, я стащил с пола зажигалку и выскользнул за дверь. В тот момент, когда, придерживая ручку двери так, чтобы виднелась та часть комнаты, которая мне требовалась, в доме, на ступенях лестницы показалось перекошенное злостью и вселенской ненавистью лицо Шефлиса, из-за его плеча высовывался Кэшвил. Наши взгляды с Шефлисом встретились. Его — полный безумия, плавно переходящий в леденящее негодование; мой — преисполненный победоносной скорби, доказывающий, что мое сумасшествие ради справедливости и спасения подорвет к чертям и сожжет дотла все, что покажется на пути. Щелчок. Поначалу слабый огонек на зажигалке возвысился над моими пальцами. А разлитый по деревяшкам керосин наполнял и без того затхлый запах смрадом из горьких букетов. Глухой удар приземлившейся на пол зажигалки. Отступив назад, я спрыгнул с крыльца. Шум, похожий на взмах крыльев нескольких птиц. Птиц из преисподней. …и вскрики за колышущейся от моего хлопка дверью. Вспышка, (на сей раз правдивая). И вой собак. Пламя. Прежде чем упасть в лужу по пути к ребятам, я увидел растущее огненное пламя, вырывающееся из разбитого окна и дверных трещин. Как брошенная на середину газеты горящая спичка, превращающая тонкую бумагу в пепел за несколько секунд, — так искрами огня замерцал и деревянный дом. Даже размашистые капли дождя, убавляющие пыл пламени, не могли потушить огонь внутри дома. — Фрэнки! — позабыв о боли и нарывающих ранах, я кинулся к парню, обнаружив его вместе с Карлом недалеко от периметра с датчиками. В глазах Фрэнка плескалось огненно-рыжее пламя, отражая картину пожара, разворачивающегося позади нас. Карл надрывно плакал, обнимая себя за колени и растирая меж пальцев густую грязь. По моим щекам потекли так долго державшиеся внутри слезы, а Фрэнки, на этот раз не выставляя вперед руку как помеху между нами, прильнул к моим губам; он просто прижался ко мне, так сильно, так близко, что дождь, ниспадающий по нашим волосам, служил своеобразным плащом из капель для нас обоих. Мы, стоя на коленях в грязи, обнимались так, словно нас облепили пластилином, а слезы смешивались с дождем. Вскоре Карл подполз к нам, — и мы захватили его в объятия. А я, чуть отстранившись, достал из кармана принадлежащую Фрэнку вещь. Кольцо. — Твоя бабушка не ошибалась, — шепот мой слился с шумом дождевых поцелуев, и я вложил кольцо в его ладонь. Снова прижавшись ко мне, Фрэнки бесконечно принялся шептать мое имя и хвататься за воротник моей куртки, пока я не почувствовал, что силы вконец покидают меня… Помню только, как перед глазами плыло размытое акварелью небо, в то время как Фрэнк и Карл помогали мне дойти до дороги, через парк, где я оставил машину. Половина пути затерялась в закоулках памяти — от боли и судорог я не мог сконцентрироваться ни на чем другом. Отключился я в тот миг, когда за окнами автомобиля мелькали звезды, а шум дождя больше не терзал слух, вместо этого — осипший голос Фрэнка напевал про пересмешника…

***

Неделю спустя

Свежесть отдаленно напоминающего мяту ветра пробиралась под рукава, обнимая руки, но ни в какую не попадая под толстый слой бинта, замотанного на предплечье. Затягиваясь дымом такой желанной сигареты, я наблюдал за блеском утреннего солнца, купающегося в белесых полосах облаков. Отныне на моем языке таяли сугубо одноцветные таблетки. Рядом со мной, играя в йо-йо и петлями наматывая от него веревку на руку, в итоге запутываясь, скакал Фрэнк. Его дрыгающаяся от резких телодвижений прическа забавляла меня до появления улыбки в уголках рта. После случившихся событий я очнулся в больнице. Не впервой мне это было. Забивающийся запах нафталина и противно хрустящие под пальцами накрахмаленные простыни заставили меня сглотнуть рвотный привкус и съежиться, покрывшись цепкими мурашками. Главный врач и парочка санитарок бегали вокруг меня, проверяя кардиомонитор и остальные аппараты, подтверждающие наличие пульса и нормализованных сердечных ритмов. Как объяснили после, пригласив ко мне психолога, чтобы узнать о моем душевном состоянии, Фрэнка поместили под наблюдение в соседнюю палату, а Карла — в другое отделение, для подростков. Оказалось, Фрэнки сумел довезти нас, несмотря на травмы после ударов, нанесенных ему теми ублюдками, до ближайшей заправки с круглосуточным кафе, и уже там, подняв на уши весь персонал, он выпросил телефон. Полиция и неотложка прибыли практически сразу. Все жители пребывали в диком потрясении, узнав обо всем из экстренных выпусков новостей. А родители пропавшего Карла не знали, как меня отблагодарить, приходя ко мне в палату с коробками конфет и тоннами благодарностей в виде слез и объятий, все еще причиняющих мне боль из-за простреленной руки. И мои родители, как только узнали, сразу же приехали навестить меня. Они искренне извинялись за то, что не верили… Полицейские досконально изучили местность в Бирмингеме, где преступники держали детей. Парк, заброшенный склад, сгоревший дотла дом, подле которого сохранились лишь бетонные стены подвала. Останки тел двух мужчин нашли, но установить личности сгоревших подсказали лишь документы, спрятанные в черном фургоне и в машине возле дома, ставшего пепелищем. Сегодня нас с Фрэнком выписали, и мы собирались поскорее уехать ко мне домой, чтобы скрыться от внешнего мира. Как бы он ни скрывал боли за улыбками, я читал по глазам, как настрадалась его душа. Затушив окурок о рядом стоящую урну, я окликнул Фрэнка и кивнул головой. Остановившись у входа в больницу, из полицейской машины вышла Ронда. Она захотела лично убедиться, что мы с Фрэнком справимся и доедем до дома без происшествий, а заодно еще раз извиниться за то, что упиралась и не верила мне до последнего. Вопреки всему, зла на Рэндл я не держал. Зевая и нехотя убирая йо-йо в карман, Фрэнк придвинулся ближе и взял меня за руку. Ронда, одернув куртку и поправив пучок на волосах, помахала нам и, сократив расстояние, пожала руку Фрэнку, после чего слегка приобняла меня. — Что ж, вижу, вы готовы, гм, к нормальной жизни? — запнувшись, взвесив, как лучше выразиться, улыбнулась девушка. — Да, эм, теперь все наладится? — произнес я, хотя это больше походило на вопросительную интонацию. Фрэнк переминался с ноги на ногу, слушая наш разговор, порой поглядывая то на Ронду, то на меня. Неловкость скользила между нами. — Послушай, Джерард, это не отнимет много времени. Просто хочу представить вас одному детективу. Он хочет до конца разобраться в этом деле, чтобы никаких недомолвок не оставалось. Побеседуете с ним, кое-какие детали проясните, и все, — больше вас никто не потревожит. Закончив изъясняться, сержант оглянулась назад и махнула человеку, сидящему в ее машине на пассажирском сиденье. Идея трепа с очередным следователем не прельщала ничем приятным, но я согласился, крепче сжимая руку Фрэнка. Пока к нам приближался довольно высокий мужчина, я губами зарывался в волосы на макушке Фрэнка, нашептывая при этом, что никогда больше не дам его в обиду. Но, взглянув на мужчину, растягивающего в кислой улыбке губы, я отстранился от Фрэнка, а в груди защемило. Поплывшие перед глазами узоры затмили солнечный свет, а к горлу вновь подступила тошнота. На меня смотрел Шефлис, — его лицо, рябившее серыми точками, как на разбитом экране, искажалось, рассыпаясь на квадраты и превращаясь в неразборчивую картинку. — Эй, Джи? Джи, ты чего? — в реальность меня вывел Фрэнки, он тряс меня за руку, не понимая, что происходит у меня в голове. Я ничего не ответил. Схватил Фрэнка за руку и повел к машине, оставив позади недоумевающую Ронду и детектива, лицо которого — после того как я обернулся прежде, чем залезть в машину — преобразилось до неузнаваемости. На меня смотрел не Шефлис, а некто другой, кого до этого дня я не знал. Галлюцинации встревожили разум. Именно поэтому мне хотелось убраться отсюда куда подальше. Повернув ключ зажигания и, услышав характерный рев мотора, я глубоко вздохнул и обратился к Фрэнку: «Помнишь ведь колыбельную? Напой мне ее, пожалуйста». Пожав плечами и улыбнувшись, он принялся успокаивать меня своим голосом, а я аккуратно взялся за руль, двигаясь по направлению к дому, где нас ожидала иная реальность. На тротуарах валялись сорванные ветром, и уже ненужные, фотоснимки пропавшего, но теперь найденного, мальчика. Воображение рисовало вместо лица того мальчишки черты Фрэнка, а кое-где и мои. Но я был уверен, что все это мне чудится, — ведь голос Фрэнка, заливающий своим теплом салон автомобиля, и звон перекатывающегося меж его пальцев кольца, показывали мне правду. Одну правду, вселяющую в сердце надежду на лучшее. И это означало лишь одно. Я его спас.