Бесконечное разнообразие

Мягкая фуфайка под формой превращается в настоящую индивидуальную камеру пыток, едва Джим пытается пошевелиться. Напряженные соски трутся о ткань, неприлично торчат и провоцируют. Джим чувствует себя моделью с рекламы нижнего белья, настолько часто ловя на себе изучающие взгляды. Все пялятся на него, все пытаются притвориться, что нисколько не интересуются его состоянием, но он все видит. Джим добирается до каюты и срывает с себя форму, трет напряженные соски, задевая вдетые в них колечки. Это не помогает, становится только хуже — всегда становится только хуже, за неделю он почти привыкает к этому состоянию. Зуд в сосках, да и во всем теле, не проходит, как их не чеши. Наоборот, возбуждение усиливается, проникает сквозь кожу и плоть прямиком в нервы, от чего Джим нервничает и торопит часы. Не помогает душ, не помогают попытки отвлечься, ничего не поможет, пока не придет Спок. Время тянется так, будто кто-то придумал отрицательный варп, Джим мечется по каюте, не находя себе места. Но спасительный сигнал от двери подсказывает ему, что ждать осталось недолго. Вошедший Спок удовлетворенно рассматривает полуголого капитана, облизывает взглядом его тело, задерживается на сосках. Джим уже протягивает ему цепочку, и Спок умело вдевает ее в кольца, чуть тянет, заставляя колени Джима подогнуться. Так правильно, так сладко — и Джим стонет, подаваясь на это натяжение. Спок велит ему лечь на кровать, и Джим, сдирая с себя оставшуюся одежду, немедленно подчиняется, вытягивается на покрывале, разметав руки и ноги, замирает, ожидая, когда Спок ляжет рядом. Но тот не торопится, вовсе нет. Ему некуда. Это не он изнемогал последние четыре часа, не он ловил на себе взгляды, не он сходил с ума от невыносимого зуда, растекающегося под кожей. Поэтому Спок медлит, мучает Джима, следит за ним напряженным взглядом черных глаз. Спок не собирается помогать Джиму, наоборот, тянет за концы цепочки так медленно, что звенья, кажется, не движутся. Джим стонет, следует за натянувшейся цепочкой, трется щекой о грудь Спока, об его ласкающе-карающую руку и просит, умоляет телом, взглядом, едва слышным дыханием, вырывающимся из приоткрытых губ. — Ты так красив сейчас, — в пустоту замечает Спок, но Джим его не слышит. Он смотрит на движущиеся губы, на кончик языка, скользящий между ними, и бросается к Споку, роняя его на кровать. Спок полураздет, его синяя рубашка валяется на полу, куда ее в запале кидает Джим, и он трется — трется-трется-трется — торчащими сосками, зудящей кожей о его кожу, тыкается губами в подбородок и умоляюще заглядывает в глаза. Только тогда Спок позволяет ему оседлать себя и управляет его движениями, натягивая и отпуская цепь. Жжение от сосков распространяется по всему телу, Джиму невыносимо хочется взять Спока собой, и он двигается над ним — на нем, — расцарапывая оливковую кожу, пока не появляются тонкие зеленые ранки. Джим слизывает кровь Спока, толкается вниз, на его член, впивается кончиками пальцев в бока — и кончает, заполняя всю каюту своим громким стоном и невыносимым облегчением. На следующий день Джим замечает, как Спок пытается под формой незаметно почесать подсохшие темно-зеленой корочкой ранки, и улыбается. Не только ему страдать.