Бесконечное разнообразие

Вокруг Джима темнота и тишина, шагов Спока не слышно вовсе. Музыку в наушниках заглушает только заполоняющее собой все помещение неровное дыхание Джима и одолевший его страх пустоты. Джим ничего не видит, слышит только то, что играет в наушниках, не обоняет ничего, кроме тягучего запаха испаряющегося масла в аромалампе. Но самое главное, что его терзает, — он не может коснуться Спока, не может проверить, здесь ли тот или улетел ко всем своим вулканским чертям. Джим стонет, кусает стянувшую его рот шелковую ленту, хнычет, словно он потерявшийся ребенок, а не удачливый капитан Звездного Флота. Он не знает, что на этот раз задумал Спок, и ему не терпится узнать — поскорее, пожалуйста, не томи меня, не заставляй меня умолять. Легкое прикосновение Спока — как разряд электричества, от него по всему телу растекается тепло, и Джим выдыхает, только сейчас замечая, что не дышал добрых полминуты. Он напрягается, пытается угадать, где его снова коснется Спок, но в этой темноте непонятно, где его руки, а где ноги, где затуманившаяся голова, а где — напряженный до боли член. Спок прикасается к нему еще раз, но теперь тепла нет, только ощущение попавшей на кожу первой капли дождя. Джим вздрагивает — жидкость холодная и густая, словно нефть. Но Спок не дает ему сосредоточиться, касается снова — долгой влажной дорожкой, и Джим не чувствует рядом с собой его рук. Он пытается понять, придумать, что скользит по его телу, пока озарение не ослепляет глаза под сомкнутыми веками. Спок водит по нему тонкой кистью, расписывает чернилами, которые Джим видел, точно видел до этого! Спок не торопится — он никогда не торопится, не врет и не дает Джиму пощады. Приходится принимать это и поддаваться, и Джим замирает, следя за движениями кисти по коже всем телом, всеми перенапряженными органами чувств. Завиток, еще один, линия и крест. Снова по кругу, ничего, новая холодная капля, непослушно скользнувшая по груди к животу. Спок обводит кистью его ребра, заставляя дрожать, расписывает пупок, заставляя проверять на прочность веревки, стянувшие запястья и лодыжки. Спок ставит точки на вершинах торчащих сосков, и Джим снова кусает шелковую ленту кляпа. Спок выписывает на нем слова своего непонятного языка, и Джима разбирает смех — хорош же он будет завтра с надписью «Собственность Спока» шириной во всю капитанскую грудь. Хорошо, что Боунз не увидит, иначе… Смех обрывается, когда Спок проводит длинную линию по поджавшемуся животу Джима вниз, вокруг пупка и ниже. Кисточка запутывается в паховых волосах, Спок убирает ее, чтобы тут же заменить другой. Теперь Джиму кажется, что он может видеть кожей, иначе откуда бы появилась уверенность в этом? Новая кисть толстая, но мягкая и нежная, касается его тела еще чувственнее. Спок обводит ей поджавшуюся мошонку, щекочет морщинку на ней, ведет выше — по прижавшемуся к животу члену, по уздечке к головке. Джим плачет, но не понимает этого, пока не намокает повязка на глазах. С члена на живот падает тягучая капля смазки, смешивается с чернилами, впитывается под мягкие волосы. Джим не может терпеть, он чувствует, он действительно чувствует это — как сперма поднимается из мошонки по члену, как пульсирует и распирает изнутри, грозя скорым финишем. Спок все еще не торопится, обводит член по кругу, щекочет под головкой, потом снова ведет вниз по уздечке. И когда он только касается промежности кончиком щетины, Джим кончает, задыхаясь в ослепляющем в кромешной мгле его чувств оргазме, дрожит и мечется, забывая свое имя, свою сущность — всего себя как отдельную единицу разума. Остаются только вспышки под веками, теплые капли на животе и груди, смешавшиеся с чернилами и размывшие кропотливый труд долгих минут. Спок пережидает его оргазм и только после того, как Джим затихает, обтирает его влажным полотенцем, смывая все, что успел написать, и Джиму уже не узнать, что там было. Он лежит в блаженной темноте, в объятиях Спока, уже освобожденный от пут и повязок, прижимается к нему всем телом, отчаянно нуждаясь в якоре среди черного океана пустоты. Спок позволяет ему приникнуть к себе, касается губами макушки и шепчет что-то по-вулкански. Джим уже не слышит слов, его убаюкивают звуки, плывущие в тишине измученного разума, но он уверен, что где-то там, среди непроизносимых вулканских согласных есть слово «т'хи'ла».