Брак

      Черный кофе по утрам был для Кирилла своеобразным ритуалом, нарушать который он не любил. Еще в старшей школе, когда никому уже не было дела до того, съел ли он кашу, Кирилл задерживался перед уроками, дожидался, пока в кухне никого не будет, и украдкой прикладывал горячую турку к руке. Боль была яркой и не проходила до тех пор, пока он не добирался до школы, а иногда задерживалась подольше. Если случайно он «передерживал», можно было залепить руки. Максимум, что его ожидало за эти маленькие шалости — прозвище «Растяпа» от мамы и фирменное «Будь мужиком» от отца.       В общаге универа турка стала его талисманом, а кофе он стал варить не раз в день, а три раза. Во время сессий счет доходил до шести, семи… Недопитые кружки никого не смущали, соседу было все равно, для чего Кирилл то и дело ходит на кухню.       Кроме турки Кириллу нравился бокс, но не из-за спортивного интереса, а потому что там причинение боли для многих было самоцелью. В школе даже при его субтильной фигуре можно было ходить в кружок, не вызывая подозрений, но в универе тренер покрутил у виска и сказал, что с самоубийцей связываться не будет. Он был, в сущности, не так уж далек от правды.       Покончить с собой Кирилл однажды думал, но счел это инфантильной глупостью и решил, что в худшем случае досмотрит фильм о себе до конца. Выходить до титров было бы моветоном. В лучшем случае он надеялся, что через год-другой жизнь поменяется, и тогда дурные мысли убегут сами.       Возможно, из-за этого и записался на прыжок с парашютом. Его отговаривали, мол, еще в обморок грохнешься во время полета, но Кирилл знал о себе, что не грохнется, даже если ему скажут, что пора спасать Матрицу от людей. Рациональность и трезвость мыслей были его вторым и третьим именем.       Полет не дал ничего. Ни свободы, которую обещали, ни ворох новых впечатлений. Разве что приземлился Кирилл не слишком удачно и вывихнул ногу. Она болела еще две недели, но это была не та боль, ради которой стоило стараться. Ничего, кроме неприятных воспоминаний о поражении, она не приносила.       Через интернет Кирилл узнал про Тему, про Филиппа Михайловича, про клуб, куда можно прийти, если тебе есть восемнадцать. Наплел с три короба — восемнадцать ему исполнялось только через восемь месяцев — но никто не стал проверять.       Его завораживало, что боль можно получить не только случайно, как сигнал о чем-то плохом, но и нарочно, как доказательство чего-то хорошего. До сих пор он думал, что такое можно сделать только на кухне туркой или в комнате углом от линейки, а в клубе Филиппа Михайловича боль была такой же частью жизни, как остальная жизнь.       Были, конечно, те, кому она не нравилась, кто ее избегал, но были и те, кто понимал Кирилла.       Первым оказался решительный Женя, мужик вдвое старше и в десять раз наглее Кирилла. Филипп Михайлович дал им ключ, они нырнули в подобие кладовой, где Женя развернулся с флоггерами и чем-то пожестче, от чего на спине и на заднице Кирилла еще неделю не сходили синяки. Но оно того стоило, потому что несколько долгих минут он мог чувствовать, а после накрыло настолько приятной волной тепла, что невозможно было ровно стоять. Ни алкоголь, ни поцелуи не приводили Кирилла в такой восторг. Он еще долго сидел с Женей за столиком и глушил чай, вспоминая. Второго раза не случилось, потому что импульсивный Женя уже на следующий день переключился на новую цель. Кирилл решил, что так будет лучше, потому что выдерживать такой напор и такую наглость подолгу было бы утомительно.       Почти сразу к нему подсела Анастасия, с которой у них было целых пять встреч, но Кириллу нравилось все меньше, особенно учитывая, что в происходящем ее интересовали больше отношения, чем то, что происходило за дверью. Она писала, порывалась дать «задания», а Кириллу просто хотелось зайти в комнату и почувствовать себя живым.       После Анастасии перерыв был очень долгим, и в это нелегкое время турка почти перестала помогать. После того, что бывало у Филиппа Михайловича, легкие ожоги выглядели по-детски наивно. Они подтверждали контроль, но сколько ни обжигайся, эйфории все равно не будет. Разве что несколько секунд концентрации и ясной головы, но зачем они, когда надо пережить остаток учебного года и каникулы?       Станислав появился в жизни Кирилла, когда от размеренности быта и простоты целей стало тошно. Возможно, дело было в программе второго курса, возможно, в том, что Кирилл взялся за русскую классику девятнадцатого века, но депрессия накатила на него ярче обычного. Не хотелось даже знакомиться с новым человеком, не то что всерьез говорить с ним или что-то обсуждать. Он бы никогда не пошел на контакт, если бы не феноменальное «Твоя мамка, што, шлюха???!» в комментариях на давно заброшенной странице «Вконтакта».       С одной стороны, это была чудовищная глупость — писать такое незнакомому человеку. С другой стороны, Кирилл чувствовал, что еще не понял подоплеки, которая в данном случае важна. Его посетило дежавю с историями людей из клуба Филиппа Михайловича, и он долго думал, стоит ли забыть об оскорблении, но здравый смысл перевесил. Кирилл нашел обидчика, вылил на него тарелку борща и ушел, уверенный, что теперь «мамка-шлюха» будет в три раза больше. Чего он не ожидал, так это примирительных бутылок пива и неловкого разговора.       Тихий вечер в компании едва знакомого парня, темноту клуба, комнату, разделенную с новичком и отсос. Спросили бы его на первом курсе, что он сделает на втором, Кирилл бы ни за что не ответил, что будет терпеть удары чужого ремня и развалится на другом студенте, как на диване.       Первым делом Стас выбросил турку. Сказал, что она слишком старая и некрасивая, швырнул в мусорное ведро, а потом вынес мусор. Чужой мусор. Было в этом что-то эзотерическое, хотя эзотерику Кирилл оставил в средней школе.       У них не было отношений, и уж особенно у них не было ванильных отношений, за которые вполне могли выпереть из вуза, но иногда они заходили друг к другу в гости выпить пива. Обсуждали последний блокбастер или жаловались на преподов.       В основном жизнь Кирилла проходила так же, как прежде, за тем маленьким исключением, что он не пытался прожечь себе кожу каждое утро. Вместо этого, позавтракав, он шел в универ, отсиживал пары, а потом, если это были вторник или четверг, топал в клуб. Они никогда не ходили в клуб вместе после первого раза. Не хватало еще, чтобы поползли слухи.       Филипп Михайлович придерживал им комнату и разрешал брать, что захотят, потому что они все возвращали и приходили в непопулярные дни. В пятницу у Стаса обязательно были пьянки и квартирники, на выходных Кирилла могли вызвать в родной город — отчитываться об успехах перед родней.       Иногда возле общаги в специально отведенном для желающих заполучить рак легких месте Станислав задавал забавные вопросы. Например, он мог спросить:       — Ты как? Нормально?       Первое время Кирилл не знал, что и сказать. Нормально ли он теперь, когда не может безболезненно сесть из-за синяков на жопе? Да, жить можно. Зато вчера было просто отлично.       Или:       — У меня днюха завтра, но завтра среда, так что давай отметим в четверг, ладно?       На их языке это означало, что он не хочет светить Кирюшей перед основными друзьями, но в четверг постарается извиниться за этот жалкий поступок.       Главное, Кирилл оживал. С каждым вечером, проведенным в закрытой комнате, он становился ближе к миру нормальных людей, чем они хотели бы думать, когда слышали про Тему. Простая, понятная боль, которую он испытывал, потому что хотел, превращалась в твердую почву под ногами, на которую можно было опереться.       Исчезли синяки под глазами, вернулся давно утерянный в детстве аппетит. Родня считала, что помогли новые витамины и, наконец, «закончился переходный возраст». Но Кирилл прекрасно знал, что все держится на ритмичных ударах плеткой, ремнем, ладонью — чем угодно, что выберет Стас.       Их фундамент нельзя было назвать обычным, но для них он был самым надежным. Поэтому каждый вечер перед сном Кирилл отправлял смску на номер, который не был забит в его адресную книгу: «Спасибо».