Поиграем?!

Da Gudda Jazz — 19. Ты и я

Ваня — сволочь! Ну вот как можно пустить пулю в задницу подчиненной за то, что она назвала тебя кретином? Вы тоже думаете, что это жестоко? Вот и я о том же. Ещё и Кирилл. Арг, эти нежные поцелуи в плечо ужасно возбуждают, только задница болит больше! — Кирилл, не сейчас, — попросила я, и поцелуи сразу же прекратились. — Задница слишком болит… И только потом я вспомнила, что мне далеко не шестнадцать, и что сейчас я не с Авдеевым, а с Никитой… — Стужев! — закричала и вскочила, садясь на задницу. Ягодица тут же отдалась острой болью, заставив меня зашипеть, но это только пол беды! Я назвала Стужева именем своего бывшего! Это хуже всего… — Никит, прости, пожалуйста! Я просто малость потерялась и думала, что мне шестнадцать, и это моё первое ранение… — и я малость истерично захихикала. Твою же ж налево-о… А Стужев, будто пришибленный, стоял, повесив голову и держал дверь. Кое-как, опираясь только на одну ягодицу и стараясь не напрягать левую ногу, вылезла из машины и, встав напротив парня, попыталась прикоснуться к его щеке. А он отвернулся. Просто отвернулся, не давая прикоснуться к себе. — Прости, пожалуйста… — ещё раз попросила я и отошла, направляясь к дому. Как назло дождь пошел… Мой косяк, я знаю. И нет, я не изменяла ему. Просто перепутала временные отрывки! Я правда думала, что сейчас мои шестнадцать, и это первое ранение! Стужев плелся сзади, молча, повесив голову. Тренькнул телефон. О, сообщенице в Вк. О, Кастрюля… «Прости.. Открыть прикрепленную фотографию?» Интересно, что она такого натворила, что извиняется? Неужто решила извиниться за Ваню… Руки вместе с телефоном безвольно пустились. Идиотка, а на что я надеялась, а? Что это любовь до гроба? Конечно, надейся, наивная мудозвониха! Спасибо, что открыла глаза, подруга… — Ничего сказать не хочешь? — убито спросила я, поворачиваясь к нему. Стужев остановился. Расстояние пять метров, а такое ощущение, будто пропасть образовалась… Походу, кроме Ростюсика в моей жизни не будет ни одного нормального мужика… — Хочу, — поднял голову и смотрит в глаза. Сука. — Я тоже тебе изменял. — Тоже? Почему «тоже»? Я же ниче такого не делала! Но, не в этом дело. — Знаю. — Не сдержалась. Истерично захохотала, даже голову закинула. — Знаю! А ты думал, что не узнаю, как ты эту брюнетистую мразь пьяный в стельку трахал? Действительно думал, что мне никто не скажет! А я вот узнала! — снова взрыв хохота. Даже живот болит. — Какая же ты сука! Не могу просто! — Я-то может сука, а вот ты редкостная шлюха! Бывший объявился, и ты к нему в постель прыгнула! — зло сказал он. Кулаки сжаты, ноздри сужены, зрачки расширены и почти не видно потемневшую радужку. Он зол. Но я тоже. — А кто сказал, что я прыгала к нему в постель, а, Стужев? Кто тебе сказал? Эта мразь? Так ты верь ей больше! — я орала и размахивала руками. Плохо. Так плохо. Аж рыдать хочется, чем я собственно и занималась. Благо, капли дождя смешивались со слезами. — Шлюха! — то есть, пока я лежала в психушке, он трахал Леру, а я еще и шлюха? Заебись! — Таки да! — яростно выкрикнула я. — Где я только не шлялась! — Не смей подходить ко мне, дешевая мразь! Продалась ему! Чем он лучше меня? — Ничем! — тихо сказала я, а потом заорал на всю мощь своих тренированных лёгких: — Ничем! Он конченный ублюдок! Но, знаешь что? Он хоть и ревновал меня даже к столбам, но никогда не изменял! Никогда! Слышишь! Он избивал до полусмерти тех, к кому ревновал, но никогда не предавал моё доверие! Никогда! — в горле запершило. Подкатывает давно забытая истерика в купе с астмой. А дождь хлещет по лицу, но от этого ни разу не лучше. — Я могу простить все! Я бы даже простила ему ту пощечину, если бы он попросил, но не измену! Я люблю тебя! До безумия! — закашлялась. Отдышалась и продолжила. — Никогда ничем не упрекала, потакала всем слабостям, отказывала всем, никогда на другого парня не посмотрела! Так за что мне это, Стужев, за что? — Ты во сне назвала его имя, значит, у вас что-то было. — Уже более-менее спокойно сказал он, стоя в пол оборота. Охуеть логика! — Стужев, — накатившая истерика сжимает лёгкие, но я держусь. Я должна попытаться! — Никита! С той SMS-кой ты поверил, что не я писала! Так и сейчас поверь! Я не изменяла! — Изменяла, шлюха! — и он сделал то, что меньше всего от него ожидала: он преодолел разделяющее нас расстояние и замахнулся… Доведенная до кондиции я, не разбирая, что делаю, схватила выброшенную вперёд для удара руку, и одним точным ударом предплечья о колено сломала ее… Шум дождя глушит неприятный треск костей… Будто самой сломали конечность… Парень взвыл, и упал на колени, прижимая руку к себе. А я закашлялась вслух… Я сдохну здесь. Я сдохла прямо сейчас. — Проваливай отсюда, мразь! — заорал он, все ещё сидя на коленях… Я не послушала, попыталась помочь ему. Но он, видимо хотел просто отмахнуться, но попал мне по щеке… Закрыв глаза, подавила очередной приступ кашля, сняла с пальца кольцо. Будто палец оторвали… Бросив кольцо ему под ноги, развернулась и слегка пошатываясь и постоянно кашляя, пошла в дом. Не обращая внимания ни на боль в ягодице, ни на боль в сердце… Поверила, тупая идиотка, что он действительно любит тебя? Польстилась на романтику?! Ебанутая ебанашка, Романова, вот ты кто. Думала, будет счастливая жизнь с любящим Никитой? Три «ха-ха» четыре раза… Пять с плюсом, Романова, замечательное исполнение. В кухне сидела убитая мама и прихлебывала кофе. Беременная идиотка! Молча вырвала кружку из рук и, достав из шкафа сока, поставила коробку перед ней. Нечего травить моих братишку с сестренкой. И, не обращая внимания на мать, достала из аптечки антидепрессанты. Здравствуйте, родные, я скучала. Мать в прострации даже и не заметила мои манипуляции, и как достаю из мини-бара бутылку виски. — Где Ростислав? — хрипло спросила я и закашлялась. Таблетки в баночке неприятно застучались о стенки. — У отца в кабинете. — Убито ответила она. — У твоего брата большие проблемы. Разорву любую мразь, посмевшую обидеть моего старшего братика! На каждые пять ступенек по таблетке успокоительного и три глотка виски. Знаю, что мешать нельзя, ну, надеюсь, не сдохну. К кабинету отца я была уже достаточно захмелевшая, поэтому не чувствовала ни боли в ноге, ни вообще своего тела. Таблетки тоже действуют. Тихо, так что меня даже не заметили, открыла дверь и встала у стены. Делая тихие вдохи с ингалятором, прихваченным вместе с таблетками, успокаивает спазмы лёгких. — Он обесчестил мою дочь! — с пеной у рта вопит непонятного вида мужик, нависая над столом, за которым сидит спокойный, как дохлая рыба батя. В одном углу как в воду опущенный сидит мой братишка, а вот в другом восседает какая-то девка. С ребенком на руках. — И ребёнка ей заделал! — все не успокаивается он, а девка победно улыбается. Хотя, девка она только на вид. Ей лет двадцать. — Ты обязан принять ребёнка под свою фамилию! А твой щенок признать его! И пускай он его обеспечивает! Маленький сученок! — Уткни, пожалуйста, ебало. — Попросила я, закидывая очередную таблетку успокоительного и запивая её алкоголем. — Бесишь. — Ярослава, успокойся. — Спокойно попросил батя. Ну да, ему-то на нас плевать… А вот братишка был проницательнее бати, поэтому-то именно он и спросил: — Что, блядь, за таблетки ты принимаешь? — усмехнулась и, не отвечая, закинулась ещё одной и подошла к напуганной девушке, откидывая пеленку, которой был прикрыт младенчик. — В общем так, господа наебатели, — начала я, — я не знаю, какую выгоду вы хотели извлечь из этого, но ребенок точно не наш. Во-первых, — язык начал заплетаться, поэтому пришлось повторить слово несколько раз, — он должен быть рыжим. Во-вторых, у него должен быть близнец, гены, блядь. Их не спрячешь. И в третьих, — и вот тут я не выдержала и подошла вплотную к мужику и заорала на ухо: — С какой это, блядь, стороны мой брат похож на корейца? — характерная желтоватая кожа и вырез глаз. Мужик съежился до размеров атома, как и дочь его, а я хочу спать… Уже на выходе из кабинета бросила: — А знаете, почему ваша идея изначально была уебанской? — дождалась, пока все внимание сконцентрируется на мне. Мужик, судя по глазам, не мог понять, как это я их раскрыла. — Ростислав девственник! И захохотала. Громко, надрывно, больше похоже на карканье. Захохотала и закашлялась до боли в легких. Пьяная в стельку, даже не добралась до постели — упала на пушистый палас и заснула. Холодная вода стекает по телу, вызывая неприятную дрожь. Зябко. Будто со стороны наблюдаю за собой же. Тёплые руки касаются оголенной кожи, но я слишком запоздалое ощущаю эти прикосновения. Два пальца во рту, и слышу отдалённый шепот: — Не откуси мне пальцы, родная. — И эти самые пальцы двигаются глубже. То заходя по самую глотку, то почти выходя из рта. Касаются рвотного корня на небе… Желудок скручивает судорога, а я чувствую, как по глотке ползет горечь. Судорога за судорогой, и, когда рвать мне в принципе ничем не осталось, пальцы покинули глотку, а вода с обжигающе холодной сменилась на еле теплую. Буквально обжигающие руки касаются тела, намыливают. Вижу слишком размыто. Голова раскалывается. Желудок снова заходится в спазме, и я выплевываю вышедшею воду. — Тише, маленькая, я с тобой. — Снова отдаленный шепот. Ничего не чувствую. Тошнит. Болит голова. Тело отказывается подчиняться. Хочется утопиться. Тёплая вода из душа смывает пену, а заботливые руки вынимают из воды, прижимая к горячей груди. И плевать, что это его любимая рубашка. Он единственный, кто действительно любит меня. — Росс. — хнычу, утыкаясь ледяным носом в шею. Чувствую, как она покрылась гусиной кожей. — Тш-ш, маленькая, я знаю, я видел. И я убью его. Порву за мою маленькую сестренку. Я же предупреждал, что если он тебя обидит — я ему ебало разорву, а я, маленькая, слов на ветер не бросаю. — Меня уложили в нагретую кровать, а браток отстранился. Стало так холодно. В душе пусто. Будто очень важные органы вырвали. Глупая идиотка. Даже братику я не нужна! Даже он бросил меня! Кому я такая нужна? Я ужасная! Изуродованная! Ненавижу! Хочу сдохнуть! Кровать заскрипела, одеяло приподнялось выпуская тепло и впуская более горячее тело. Он просто раздевался. Просто снимал рубашку и спортивки… Он не бросит, он мой единственный. Мой Росс… Утыкаясь носом в горячую грудь и обнимая любимого братика, я снова заснула. — Знаешь, а я ревную, — шепот, на грани сознания, но уже этого хватило, чтобы я проснулась. Голова трещит, в желудке пусто. Во рту привкус виски с говном. Заебись, переборщила с дозой. Дура. — Аль, прости, но я не могу бросить её. — Братишка погладил меня по волосам. — Я ведь чувствую её боль. Чувствую её. Это знаешь, как кусочек меня самого. — Да, я слышала, что близнецы чувствуют друг друга. — Прошептала она, садясь на кровать с моей стороны. — Ага, это правда. Ты не представляешь, как я испугался, когда перестал чувствовать её. Это, знаешь, будто руку оторвали! Не чувствую мою девочку, и все тут. Даже отца не слушал, убежал. Весь дом обыскал, а она у себя потеряла сознание и умирала, моя маленькая. — Он крепче прижал к себе. Я тоже люблю тебя, родной. — Теперь я ревную ещё сильнее. — Хмыкнула она. Но совсем не злобно. Даже как-то по-доброму. — Да ладно тебе, раздевайся и давай к нам. — Он приглашающе раскрыл одеяло с моей стороны и спину обдало холодным воздухом. Зашуршала одежда, и вскоре к моей спине снижалась женская грудь в лифчике, а тело девушки в точности повторила изгибы моего тела. Да, так однозначно стало теплее, но-о. — Я против групповухи с собственным братом. — Не спишь, маленькая пакостница? — добродушного усмехнулся брат и буквально вдавил меня себе в грудь. — Тебе надо ещё отдохнуть, спи. — Росс, — прошептала я, снова отключаясь, — а я заявление в горячую точку капитаном подала… — Ты охуела? — злобно заорал он, но его осадила Альбина, накрыв губы ладонью. Она тоже спать хотела. Так что я повернулась к девушке, обняла её, переплёта наши ноги так, чтобы обеим было удобно и заснула. А сзади меня обнимал братишка. Сказать о том, что я отправляюсь служить в горячую точку родителям оказалось в разы сложнее, чем сказать об этом Россу. Он чувствует и понимает, что мне это надо. Что мне надо сбросить моральное напряжение. Забыться. Иначе я убью сама себя. Если не физически, то уничтожу себя морально. А вот мама категорически отказывалась это понимать. — Ты не посмеешь! — кричала она, заливаясь слезами. Поздно, я уже стою в военной форме, с коротко остриженными волосами и спортивной сумкой у ног. — Уже посмела. — Широко улыбнулась я. — Да как тебя взяли? Ты месяц назад пыталась с собой покончить! — ещё громче закричала она. — Об этом никто не знает. — Снова добродушная и немного кривоватая улыбка расползлась по губам. Да-а, месяц на антидепрессантах сказывается на нервных окончаниях слишком сильно. — А я… Я всем расскажу! — Не подействует. Тебе не поверят. Месяц прошёл, доказать ничего не удастся. — Снова улыбнулась беспомощно опустившей руки матери. — Мамочка, я тебя очень-очень люблю, — подошла и обняла самую лучшую женщину в мире. — Береги их. Их всех. Особено Ростюсика. Проследи, чтобы он поступил в свой Мед. Чтобы исполнил мечту… — Сам этот Ростюсик обнимался с Алей и бессовестно ревел ей в макушку, да и девушка пускала слёзы ему на рубашку. — Ну че за траур, народ? Вы будто хороните меня! Это всего лишь горячая точка. Вернусь я. — И весело всем улыбнулась. — А если не вернёшься? — мама снова разрыдалась. — Вернусь, куда я денусь? — Не отпущу! — нда, токсикоз и перепады настроения превратили серьезного и хладнокровного адвоката в плакисивую мамочку. Она и есть мамочка. Моя мамочка… — Мам, я люблю тебя, но мне уже пора. — Действительно, меня уже ждёт вертолёт. Она молча, будто я её предала, отошла, а её место занял батя. Он просто, не сказав ни слова, сунул в руки конверт, и стиснул в медвежьих объятиях. С Россом пришлось обниматься очень долго. О-очень! Этот парень бессовестно рыдал мне в форму. Обнявшись со всеми, уже вышла на улицу, где меня ждала новая порция родственников. Дядя Яр со своей Кирой и двойняшками Васей и Русланой. И все рыдали. Уже надоело малость. Не так активно попрощалась с родственниками и отправила их в дом, откуда доносили слишком, на мой взгляд, громкие рыдание матери. Как только я приблизилась к небольшой вертолетной площадке сзади дома, он начал заводиться, а меня не вовремя окликнули. Раздражённо повернулась на звук и охнула, когда на меня налетел Егор. Паренек, моими стараниями, возмужал. Вытянулся, приобрёл мышечную массу. Стал популярен у девочек. Но любит только одну. Соню… Стужеву… — Решила улететь и не попрощаться со мной? — Если ещё и ты начнешь тут рыдать, то я просто психану, убью пилота и сама улечу отсюда! — Не, я даже рад, что ты сваливаешь! — он широко улыбнулся, демонстрируя идеально белые зубы. Я скептично приподняла бровь. Даже так? Ну, хоть кто-то. — Я займу твою комнату! — а, ну ясно. Усмехнувшись, потерпела паренька по темной шевелюре и чмокнула в нос. Буквально затолкав меня в кабину, Егор отошёл и стал ждать, когда я улечу. Вертолёт поднялся в воздух, оглушая звуком движения лопастей. — Яр! — я обернулась на крик. Пришлось наполовину вылезти из кабины. Егор замахнулся, и в меня полетело что-то маленькое, но тяжелое. На уровне рефлексов поймала вещичку. — Не сдохни там! — расхохотался брат и весело поскакал домой. Разжала ладошку. Медальон. Размером чуть больше пятирублевой монеты. С одной стороны красивым витиеватым почерком брата выгравировано: «Моей двойняшке.» «Самой сумасшедшей сестре.» — гласила вторая надпись. Ну, Егор, я тебя прибью! Когда вертолет уже развернулся, краем глаза уловила кроваво-красную тачку. Она мелькнула буквально на долю секунд и скрылась за поворотом. Интересно, как он водит со сломанной рукой… Проснувшись от отклика пилота о том, что почти прибыли, с головой залезла в сумку, доставая домашнюю борцовку и толстовку брата. Вот он удивится, когда не найдёт её! Зефирчик удобно устроился у меня на коленках и мило посапывал. Второй из единственных мужиков, которые никогда меня не предадут. И, только когда вертолёт садился, вспомнила о конверте, который мне сунул отче. «Завещание…» Нахуй! Нахуй-нахуй-нахуй! Не нужно оно мне! Но, я все-таки решила дочитать до конца. Все его имущество разделено поровну. И каждому достанется одинаковая часть. Мне половина акций и часть компании. Россу то же самое. Его наличные были разделены между ещё не родившимися близнецами и Егором. Но тот отказался от наследства, потому что ему все досталось от настоящих родителей, так что его часть досталась нам. А ещё отец завещал мне необитаемый, купленный им лет десять назад, остров посреди океана… Лучший подарок, млять! Хотя… Перспектива неплохая. — Извини, зажигалки не будет? — обратилась я к пилоту. — В салоне нельзя курить. — Да я не курить. Тем более мы уже садимся. — Он хмыкнул и, порывшись в карманах, достал старую зажигалку Зиппо. Удивленно приняв раритет, щелкнула колесиком и приподнесла огонёк к кончику бумаги. Завещание горело, а вместе с ним и все, что связывало меня с прошлой жизнью. Я не вернусь. А если и вернусь, то буду уже другим человеком. — Р-ровняйсь! — приказал старший по званию, и вся группа, шесть человек, как по команде вместе с капитаном выстроилась прямо по стойке. Пока все отвлеклись от меня, засунула в рот ещё одну дозу антидепрессантов. — Гордеев, ко мне! Самый крайний справа сделал два строевых шага вперёд, а потом просто подошёл к старшине. Они о чем-то шептались, а я безуспешно пыталась натянуть кепку на заплетенный хвостик на макушке. Волосы я отрезала по плечи, так что в хвосте они и до ушей не доставали. Отдав честь, командир группы дождался, когда старшина уйдёт, и встал рядом со мной. — Отряд, р-ровняйсь! — они вытянулись и повернули голову к правому плечу. — Смир-рно! — теперь все сложили руки за спину, а ноги поставили на ширине плеч, во все глаза пялясь на меня. — Итак, группа, это наш новый штурмовик! — объявил он. По группе прошлась общая волна смешков. Ну-ну, я вам ещё покажу сладкую жизу. — И как зовут этого «штурмовика», — ехидно выделил последнее слово один из солдат. — Романова Ярослава Арсеньевна! — рявкнула так, что даже стоящий поодаль мужик шарахнулся. Что уж говорить о капитане, стоявшем почти вплотную. — Малышка, а тебе сиськи-то винтовку держать не мешают? — усмехнулся другой. — А тебе яйца ходить не мешают? — в тон ему спросила я, а остальные тихо заржали. — Та не, очень даже удобно! — Вот и мне удобно! — оскалилась не хуже бешеной гиены. Я ждала, что они запищат, как девчонки и сбегут или что-то вроде того, но никак не повторения моего же оскала, только в шести экземплярах. — Так, я не понял, че расслабились? — очнулся командир и включил «грозного» папочку. — Давно по хуям не получали? — все выразительно глянули на меня. Ну да, мне-то получать не по чём. — Быстро, блядь, ноги в руки и вокруг полигона, пока, мать вашу, не упадете! — и все рванули с места, предварительно предупредив, что первый упавший будет отжиматься сто раз, а потом готовить на всех. Ну, проигрывать я не привыкла, да и антидепрессанты убивают нервные окончания… — Романова, ты че, блядь, встала? Тебе особое приглашение нужно? Так не изволите ли вы спрятать сиськи и начать бег? — рявкнул командир, а я сорвалась с места, предварительно крикнув: — А вас когда парень трахает, вы тоже так орете? — и, под дружный хохот всех меня услышавших, рванула вперёд от разъяренного командира. Чую простреленной задницей, эти три года будут незабываемыми… И не нужен мне никакой Стужев…