Ritmo de vita (Ритм жизни)

Иду по коридору, страстно желая, чтобы Волдеморт и в этот раз ждал меня, как обычно. Сегодняшний день был отвратительным настолько, что внутри все клокочет, и я даже не пытаюсь понять, больше здесь ярости бессилия, изумленного непонимания или глухого раздражения. Ворот давит, мешая дышать — нетерпеливо срываю застежки, не сбавляя шаг. Из-под двери пробивается полоска насыщенного желтого света: он здесь. Отлично. На мое появление Волдеморт реагирует коротким кивком и возвращается к документам на столе. Не собираюсь ждать. Подхожу сбоку размашистыми шагами, крепко обхватываю его лицо ладонями и поворачиваю к себе, игнорируя недовольный взгляд. Меня только сейчас, когда все уже закончилось, пробивает нервная дрожь, и я обессиленно прислоняюсь лбом к его лбу, прикрыв глаза. И так же вслепую нахожу его губы, ловлю сбившееся дыхание, зарываюсь онемевшими пальцами в волосы. Но чуть только он пытается обнять меня, как я отстраняюсь, не отводя взгляд. И, пятясь, отхожу к дивану. — И что это было? — самодовольно усмехается Волдеморт, облизнув чуть покрасневшие губы. — Там была ловушка, — отвечаю четко, но ватная слабость уже заливает тело, делая его тяжелым и непослушным. Не сажусь — падаю, сняв очки. Я слишком поздно понял, что нас ловко заманили в расставленные сети — лишь когда крысоловка со стальным грохотом захлопнулась. Группа из пяти человек против дюжины опытных волшебников — негусто, да? Мне даже показалось на долю секунды, что и не было этих семи с половиной лет. Что мне не двадцать три, а без малого шестнадцать. Что стоят со мной не те, кого зовут офицерами новой власти, а пятикурсники, только-только сдавшие СОВ. Как раз один из случаев, когда не помешало бы какое-нибудь чудо… Мне не нужно добавлять, что я снова разминулся со смертью на узкой дорожке: Волдеморт и сам понимает это. Документы забыты: он порывисто встает и подходит, не отрывая от меня горящего взгляда. — Ранен? — мне хочется верить, что это не свет лампы играет со мной злую шутку, а его лицо и в самом деле заливает восковая бледность. Качаю головой, прикрыв глаза. Он гладит меня по щекам, и я кожей ощущаю пристальное встревоженное внимание. Тяну его на себя, стараясь не вспоминать о том, что сегодня произошло, но все равно напряжение не отпускает меня. Черт возьми… Короткий вздох удивления, когда я, изловчившись, подминаю его под себя, уронив на диван. Жаркое пламя в камине бросает красноватые отблески на его лицо, и я чуть приглушаю яркость парящих под потолком магических светильников. Теперь его лицо наполовину тонет в черной тени, а глаза по-прежнему горят колдовским алым огнем. — Не достает терпения дойти до спальни? — ухмыляется Волдеморт, поглаживая меня по плечу. Мысли снова уплывают, ускользают — в голову настойчиво лезут проклятые воспоминания. О том, как Сириус стоял против меня, бросая обвинения дребезжащим голосом. О том, как мгновенная вспышка проклятья превратила руку Флинта в кровавое месиво. О том, как ужаснулись оставшиеся повстанцы, когда мне хватило безрассудства воспользоваться экспериментальным образцом артефакта и в клочья разнести антиаппарационный купол. О том, как просвистела у виска острая стрела секо, обрубив прядь. О том, как я выдернул за собой Малфоя, будучи абсолютно уверенным, что растерзаю предателя голыми руками… Волдеморт, сузив глаза, тянет меня за волосы, отрезвляя. — Жалеешь свои старые кости? — устало выдыхаю в ответ, и он сердито вонзает ногти в затылок, царапая. Бесится, стоит напомнить о возрастной пропасти между нами. Бесится, стоит неосторожным словом напомнить о том, как неестественно мне быть с ним и на его стороне. Приходит в ярость, стоит дать пищу вечным болезненным подозрениям. — Дам фору любому юнцу! — злобно шипит в лицо, заставив меня склониться настолько низко, что мы почти соприкасаемся носами. Но сегодня у меня нет ни малейшего желания играть на его терпении. Зарываюсь пальцами в волосы, чуть болезненно улыбаюсь: — Возможно. Мне не с кем сравнивать. Его поцелуй снова жесткий, нетерпеливый, властный. Он тянет меня за волосы, впивается пальцами в плечи. Мне удается перехватить его руки и прижать к дивану, крепко переплетя наши пальцы. Волдеморт, конечно, физически сильнее, но и ему не повредит время от времени уступать роль самодержца. Разрываю поцелуй, слыша его недовольный вздох, но он не пытается подчинить меня — кажется, кто-то сегодня на удивление не воинственный. — Действительно хочешь в спальню? — спрашиваю шепотом, почти касаясь губами гладкой щеки. У него не бывает щетины. Он отвечает поцелуем, крепче сжимая пальцы. Не торопится, позволяя тонуть в горькой нежности — не хочу быть и на йоту настойчивее, не сейчас — не могу. Отпускаю его руку, чтобы коснуться лица, пропустить пряди волос между пальцами. И его осторожно-сильное объятие сбивает дыхание. Я гораздо более ненормальный, чем сам Волдеморт — потому что искренне считаю, что нашел свое место, и оно — рядом с ним. Потому что должен, потому что могу, потому что хочу. Отстраняюсь, чтобы взглянуть на него. Отсветы огня пляшут на щеке, искрятся в темных волосах, горят яркими бликами на мелких металлических застежках. Расстегиваю мантию, перехватываю его багровый взгляд и чуть улыбаюсь. — Хочу так, — сообщаю властным полушепотом, и он расслабляется, позволяя раздевать себя медленно, расправляться с каждой отдельной пуговицей неторопливо и растягивать это незамысловатое действо на долгое-долгое время — так, будто бы у нас впереди вечность. О том, что вечность может закончиться в любой момент, я не думаю. Отвык от этого, для меня каждый прожитый день — уже маленькая вечность и большая победа. Особенно дни вроде сегодняшнего. Малфой ухмылялся со злобным превосходством, даже сидя в камере пыток. — Пришел вызнавать планы?.. — он, тяжело дыша, морщился и зажимал бок. Ребята, подчиняясь приказу «не убивать и не калечить», лишь здорово разукрасили ему лицо. — Не ожидал, что ты способен на такое, — холодно сказал я. Малфой, запрокинув голову, глухо хохотнул и тут же закашлялся. — Что, смена сторон — это привилегия для героев вроде тебя?.. А только как ни назови, Поттер, — он смерил меня презрительным взглядом, — предательство предательством и остается. И ты — меня не лучше… Волдеморт шумно вздыхает, когда я распахиваю мантию особого покроя, спускаюсь поцелуями по шее к груди. Никогда не мог понять, как он может сходить с ума от прикосновений, терять контроль — из-за меня. Даже сейчас, уловив тихий стон, я скорее удивлен, чем удовлетворен, а пьяный багровый взгляд кажется мне как никогда пронзительным. — Не торопись, — хрипло шепчет Волдеморт, прижимая мою руку к себе, скользя пальцами по скулам, по шее. Он красивый, несмотря ни на возраст, ни на сумасшедшинку в облике — а я, право, польщен, что мне оказывают такое доверие… Малфой вымотал мне много нервов. Никогда не обращал на него особого внимания — он вовсе попал в мою группу по чистой случайности пару месяцев назад и вел себя как заправская сволочь. Ребята его недолюбливали за высокомерие, а я, слишком увлеченный новой разработкой, вообще мало пересекался с ним, все откладывая более близкое знакомство с новым подчиненным до лучших времен. Зря, как оказалось… Стоило быть осторожнее даже с мелким мерзавцем вроде Малфоя. Стоило допустить, что даже он способен на смелый поступок. — …Не вздумай лгать, что это из-за Гермионы, — зло оборвал я его. Малфой как-то странно усмехнулся и облизнул разбитую губу, качая головой: — Да у тебя совсем… с мозгами плохо. Грейнджер до сих пор грезит о том… как бы вернуть тебя. Она… — Малфой чуть недоверчиво дернул уголком губ, — отказалась планировать эту операцию. Иначе даже с твоими штучками было бы не выбраться. Я молчал, осмысливая сказанное, а Малфой с высокомерной ухмылкой ждал, прислонившись затылком к стене. — Великий Гарри Поттер оказался профаном, когда дело коснулось нормальных человеческих отношений?.. У меня так и стоит перед глазами его неприятная уверенная улыбочка. Никогда не претендовал на звание абсолютно нормального, но сейчас от этого злого «ненормальный» горчит во рту. И я жадно целую Волдеморта, глажу обнажившуюся грудь, плечи, щеки, впитывая в себя его уверенность. Пусть она больная, неправильная, безумная — какая угодно! Но пусть он поделится ею со мной. — Слишком остро воспринимаешь происходящее, — шепчет Волдеморт — чересчур тихо, чтобы понять, что за эмоция сквозит в этих словах. — Плевать, — отвечаю таким же шепотом, приблизившись настолько, что почти касаюсь губами его губ. — Ты меня все равно переубедишь. Волдеморт чуть улыбается, прикрывает глаза: да, переубедит. А если не удастся, просто удержит от глупости. И я смотрю на его лицо, видя больше, чем просто правильные черты и классическую красоту — мне кажется, я вижу тот осколок души, который еще живет, еще горячо трепещет в этом искусственном теле. И Дамблдор — был неправ. И мне становится жарко, тесно, я торопливо смахиваю с нас обоих оставшуюся одежду заклинанием, даже не вспомнив о волшебной палочке — лихорадочное, болезненное желание накрывает, сотрясая мелкой дрожью предвкушения. И Волдеморт отвечает — на каждый поцелуй, на каждый вздох, на каждый взгляд. И нам снова удается пройти по тонкой грани, когда захлестывающее сумасшествие на двоих не переходит в слепую животную страсть. Когда кожа горит под прикосновениями не от боли, когда кровавые отблески остаются только необыкновенным, притягательным цветом глаз. Это слияние тел, магии, даже, вероятно, душ — ведь я все еще крестраж. Это дикий восторг господства и принадлежности. И Волдеморт гортанно стонет, а я слушаю — и снова не знаю, кто из нас больший безумец. Тот ли, кто отдается во власть неуемной жажды обладания, или тот, кто отрицает эту жажду?.. — Гарри!.. — низким рыком разносится мое имя. Это и яростное требование, и жалобная мольба, и властный приказ — все сразу. Мне не жаль подчиниться — и подчинить. Короткий вскрик и будто вспышка перед глазами. И мое собственное имя, тающее протяжным стоном, пронзает сладостной дрожью, сбивает дыхание — и я крепко целую Волдеморта в губы, едва ли задумавшись о том, что… вроде, это я в первый раз. Он гладит меня по спине, а я слушаю, как быстро, громко бьется сердце у него в груди, постепенно успокаиваясь. Расслабляюсь, вдыхаю его запах, сейчас с терпкой примесью мускуса, и томная сонливость тяжелит тело. Кажется, почетная обязанность переправить меня в удобную постель снова возляжет на его плечи. Спустя какое-то время, пригревшись, проваливаюсь в теплую дрему. Волдеморт почти машинально выводит пальцами узоры на спине, но в какой-то момент шевелится с явным намерением встать. Сонно вцепляюсь в него и неразборчиво бормочу: — Оставь ты все. Ночь на дворе. Он усмехается и, все же выбравшись из захвата, одаривает меня долгим ленивым поцелуем. — Я был занят делами, когда ты так бесцеремонно отвлек меня. — Подумаешь — бумажки, — пренебрежительно фыркаю я, далекий от нудностей бюрократии, и провокационно глажу его по оголенному бедру. — Если меня погребет под этими бумажками, это будет позорное поражение, — насмешливо улыбается Волдеморт и все-таки встает, проигнорировав явное предложение к продолжению. Наверно, и в самом деле какую-то срочную сову принесла нелегкая. Наблюдаю, как он призывает отброшенные в спешке вещи и неторопливо одевается, тщательно расправляя все складки, то и дело бросая на меня жадные взгляды. Мне вставать не хочется, да и не надо: могу полежать всласть — видимо, устал сильнее, чем думал поначалу. Или действие зелий прекращается — сколько я стребовал у Снейпа? Да наименований пять, не меньше. Ох, — хватаюсь за многострадальный лоб, — ну и будет у меня завтра трещать голова!.. — Нехорошо себя чувствуешь? — обеспокоенно замирает Волдеморт, а я не могу удержаться от довольной улыбки: — Нет, все в порядке. Колдомедик не зря числится в штате. Он хмыкает и отворачивается к столу, перебирает какие-то бумаги, подсвечивая себе слабым огоньком, но не увеличивая яркость основного освещения. А я просто смотрю на него: не вижу его лица, но знаю, что он может позволить себе удовлетворенную улыбку. Но вдруг его силуэт каменеет, и я напрягаюсь, безошибочно угадывая внезапный приступ ярости. — В какую камеру ты бросил предателя? — спрашивает он отрывисто, даже не повернув голову. Сажусь на диване, растеряв недавнюю сытую леность. В комнате неприятно резко светлеет. — Он не в камере, — отвечаю четко, призывая мантию. Не могу не одеться. Волдеморт наконец-то разворачивается ко мне, смяв один из документов, и говорит угрожающе ласково: — В таком случае, где? У меня не дрожат пальцы, и последняя пуговица легко и сразу входит в петельку. — Надеюсь, что на полпути из Европы, — и цепляю очки. Глаза Волдеморта гневно сужаются, загораются ненавистью. И я добавляю прежде, чем он выдумает вздорную причину такого милосердия: — Это была последняя отчаянная попытка добраться до тебя через меня. Провальная. Пусть уходят с миром и не возвращаются. Волдеморт усмехается ядовито: — Полагаешь, они поймут смысл столь щедрого предложения? Оставить бунтовщиков без преследования! — Гермиона и Невилл поймут, — отвечаю твердо, уверенно глядя ему в глаза. — И растолкуют остальным. А принимать его или нет — уже им решать. Нет — их выбор. И я выполню приказ по уничтожению, если ты его отдашь. Он смотрит на меня долго, пристально, а я, несмотря на все показное бахвальство, так и не могу понять, что за мысли теснятся в этой жестокой гениальной голове. Никогда, черт возьми, не мог — и его непробиваемые окклюменционные щиты тут вовсе не при чем. — Предложение принято, — наконец говорит он и еще несколько мгновений удерживает взгляд, а после садится за стол, погружаясь в документы. Вот так просто — без истерик и споров — «как захочешь, Гарри». Можно перевести дух. Можно даже спокойно уйти в спальню, чтобы урвать у подкрадывающейся мигрени три-четыре часа сна. Но вместо этого я подхожу к столу и наобум беру первые попавшиеся бумажки. Это оказывается отчет из Министерства — нда, ну и «везунчик» же я… Волдеморт откидывается на спинку кресла, смотрит насмешливо, постукивая ручкой — перьевой ручкой — по столу: — Не ты ли говорил, что совершенно не разбираешься в вопросах делопроизводства? Кривлюсь в ответ: — Я говорил, что терпеть не могу эту нудятину. Но это вовсе не значит, что я ни черта в ней не смыслю… Чашечка на столе — это что, кофе?.. Причем уже остывший и горький, как предсмертное раскаяние. Волдеморт вызывает домовика и заказывает ему кофе на двоих и что-нибудь посущественней. Отлично, все атрибуты ночи в обнимку с работой в сборе. Он трансфигурирует мне второе кресло, хотя я мог бы и сам. И мы довольно плодотворно проводим несколько часов над этими проклятущими бумажками, пока откат от ударной дозы зелий не шарахает меня по голове, да и остальным частям тела. Хочу подогреть кофе магией, чтобы не гонять домовика понапрасну, но Волдеморт останавливает меня со словами: — От этого безнадежно портится вкус. Смотрю на него заслезившимися глазами: какой вкус, когда мне бы просто попить?! Он прикасается палочкой к виску, и боль чуть отступает — ровно настолько, чтобы предметы не расплывались, а ноги не дрожали. — Закончу утром, — говорит Волдеморт, привлекая меня к себе. — Пойдем спать. Мычу что-то одобрительное, и он переносит нас в спальню. И я даже не помню, как добрался до кровати и как разделся — должно быть, он озаботился. Но через какое-то время боль снова немного отступает, и я вздыхаю глубже, чуть шевелюсь, не открывая глаза. — Лучше? — шепчет Волдеморт на ухо. — Да. Намного. Уже засыпая под перестук начавшегося дождя, вспоминаю наше расставание с Малфоем. У него был злой, решительный вид, когда он рискнул спросить, не противно ли мне каждый день проводить с Волдемортом. Или же это… оказалось приятно?.. — Я его ненавижу, — ответил я тогда разом на все вопросы. Малфой недоверчиво дернул уголком губ: — Странная у тебя ненависть, Поттер.

Fine