Defence

Это была моя отправная точка. Иногда я оставался в Масиафе, но чаще я ездил в другие города. Утомительные путешествия на лошади, которые могут тянуться недели, но все же слишком увлекательные, чтобы от них отказаться. Работа над получением информации любыми способами, побеги от сарацинов и тамплиеров, неистовая жара и убийства. Сами по себе эти исповеди убитых были мне отдушиной. Я ощущал себя как священник, который отпевает все грехи. Ассасины по своей природе атеисты. Нет, естественно мы верим в Бога, но для нас рамки расширены. Мы и убиваем во имя веры в Бога. Вот и сейчас, сидя на скамье в Дамаске, прячась от стражи, я все еще думаю о том, что случилось тогда в крепости. Да, это было давно, почти пару месяцев назад, но как будто вчера. Время остановилось для этого момента, и я мог вновь и вновь прокручивать его в голове. Нам всего по семнадцать лет, мы еще совсем мальчишки, а уже носим белые одежды ассассинов и убиваем лжецов и убийц. Этот парадокс «убийцу может убить только убийца» преследует меня. Отец бы гордился мной, узнав, что сын счастлив, пойдя по его стопам. Да и я считаю, что для меня быть ассассином единственная судьба. Лично я не представляю себя банкиром или продавцом ковров, каким видели меня родители. Я слишком независим, чтобы стать таким. А еще я познал свободу полета и вряд ли хоть что-то в этом мире способно заставить меня снова вернуться с небес на землю. Но это был не единственный парадокс в братстве. Да, мы не подчиняемся общественным законам, но мы жестко скованы братством. И, вероятно, одно из правил, которое интересовало меня – Каждый ассассин должен оставить после себя потомков. Это правильно. Это верно. Это закон. Настоящий ассассин не должен интересоваться мужчинами, если он не жертва. Но я все равно не могу отказаться от этого воспоминания, как бы ни хотел. Оно въелось в подкорку и постоянно напоминает об этих мягких тонких губах, горячей крови, которую я стирал со своего лица и одежды, о ночном небе над головой, когда последний факел внизу догорел. Безумно красивое звездное небо над головой, словно разбитое стекло мелкой крошкой покрывающее темно-синее полотно бархата. Я думал, что тогда смогу дотронуться до него. Хотел почувствовать звезды руками, так легко было на душе. Мы сидели, прислонившись к стене, пока не начало светать, а глаза не начали слипаться от пережитых за день ощущений. Последний стражник пробежал мимо, оставив после себя такой знакомый запах крови и ржавчины. Колокол в ближайшей церкви стал звенеть по погибшему сегодня вельможе. Мне не жаль его. Он убил десятки человек только потому, что мог, ведь у него было все: деньги, власть, желание и страсть к опасности. Одежда ассассина – белая. Идеальная маскировка, которую нельзя пачкать кровью. Стоило вернуться в бюро как можно быстрее, но я не мог отказать себе в прогулке по этому чудесному городу. Дамаск – столица Сирии. Столица пикантных запахов специй, прекрасных тканей и тысячи людей. Скрываясь в толпе, у меня был шанс не только укрыться от стражников, но и от вечерней жары. Как только стемнеет я смогу вернуться в бюро незамеченным. Люди шептались об убийстве или о том, что у кого-то украли кошелек, но к тому времени как стемнело, все слухи стихли. Стихло все. Я вернулся в бюро, но там меня уже поджидали. Начальник бюро - неприятный старый резкий ассассин. Видимо он настолько плохо отозвался об Аль-Муалиме, что тот из вежливости к его возрасту отослал его в Дамаск работать. Хотя какая тут работа? Карты, карты…глупости, да и только. Настоящий ассассин никогда не использует карты. Только свое собственное чутье и зрение. Однако сейчас меня ждал голубь с письмом от Аль-Муалима, который срочно призывал меня вернуться в Масиаф. Работа была здесь завершена, и у меня не было раздумий о том, чтобы отправиться домой той же ночью. Дорога была трудной, но я гнал коня, пока тот практически не свалился от усталости в нескольких сотнях метров от ворот деревни. Дозорные встретили меня смущенными взглядами, будто знали что-то постыдное, что я еще не знал. В крепости, куда я поднялся с некоторым трудом, было тихо. Я ходил по комнатам, но везде было пусто. Даже птицы не пели в клетках. Длинная процессия. Люди небольшим полукругом стояли на могильном поле. Среди скал стояли надгробия с именами ассассинов. Мое сердце трепетно забилось, когда я подходил ближе. Люди и ассассины молча, расступались передо мной, пока я не увидел свою мать в черных одеждах, прижимающуюся к Кадару подавляя в себе слезы, а рядом молчаливого и сосредоточенного брата. Он заметил меня, но только молчаливо покачал головой и снова уткнулся в макушку плачущей матери. Моего отца больше не было на этом свете. Сегодня был не подходящий день для похорон. Все это было фальшиво. И солнце, садящееся за горизонт и облака на небе и свежая могила перед моими ногами. Я не плакал. Я не мог понять этого. Как мог он – мужчина, воспитавший во мне воина – погибнуть. Почему он погиб? Как он погиб? -Малик? Я не стал обращать на это внимание. Что, в сущности, означало это имя? Оно не означало ничего кроме человека, носящего его. Он встал рядом и тоже взглянул на могилу, будто мог разделить эту боль. Мне не нужно было заглядывать под капюшон, чтобы узнать Альтаира. Я был благодарен ему за эту тишину сейчас. Я мог проститься с ним. Домой я не вернулся. Кадар остался с матерью, а я остался в библиотеке крепости. Среди стеллажей и книг я чувствовал себя в безопасности. Альтаир всегда появлялся в моем поле зрения, стоило мне чуть повернуть голову. Он, молча, читал, сидя рядом. Я был сильным. Даже слишком. Мы не видели друг друга пару месяцев, а кажется, что всего несколько дней. В сумерках его лицо было чуть видно под капюшоном, который он практически никогда не снимал в отличие от меня. Я взял его ладонь в свою руку и опустил голову, чтобы не видеть отчуждения или отвращения в его лице. -Как он умер? -Твой отец погиб как герой. -Ты был там? -Да. Я был третьим в его группе. Он отбивался как лев, спас несколько невинных жизней. Мы не успели помочь ему. Один из сарацинов сумел нанести удар. Смертельный. Он был героем, Малик, тебе есть чем гордиться. -Спасибо, Альтаир. Он ободряюще сжал мою руку и не отпускал ее до ночи, когда нам обоим стоило разойтись по домам.