Defence

-Малик! Малик, проснись! – Кадар был неумолим. Тряс меня как ненормальный, будто это могло хоть как-то поднять меня с кровати. -Мы опоздаем! Аль-Муалим будет злиться! Эта фраза каждое утро чуть светло поднимала меня с кровати и заставляла одеваться. Каждое утро. Неудобные штаны и рубаха, грузы на ногах и руках, отвратительная каша на завтрак и сразу на тренировку. Бежать за учителем по дорожке рядом с обрывом между скал в небольшой группке таких же детей как ты. Если собьешь с ритма или отстанешь – за тобой не вернутся. Каждый раз новая тропа и ты не сможешь вернуться один. Так отсеивали самых слабых и невнимательных. Я тогда понял, как это, лишиться мечты. Этот страх – быть изгнанным из клана с позором – подстегивал меня каждое утро. Кадар был слабее меня, и мне приходилось его подталкивать, когда он отставал. Солнце, поднимающееся так медленно, обозначало острые края скал, смыкающихся вокруг троп. Никаких полей вокруг, ни пустыни, ни рек. Сплошные скалы и неровное дыхание детей. А после долгие часы в зале за книгами. Нас учили математике, письму, речи, даже рисованию, но все равно больше всего сил уходило именно на тренировки. Фехтование, спарринг, метание ножей. Я справлялся, хотя было трудно. И по большей части в этом мне помогало любопытство. И не только желание знаний. Мне удалось завести нескольких друзей, но Он оставался неприступным. Я знал его имя. Кто его не знал? Его отец пожертвовал собой. Отвел сарацинов от Масиафа и героически погиб. Альтаир. Само его имя как далекая звезда. Он далек от всех нас. Даже от Аббаса с которым живет в крепости. Альтаир не похож на ребенка. Во взгляде слишком много стали и взрослости. Будто он уже родился таким. На закате, когда я уже брел к нашему с Кадаром дому, я как-то заметил его на стене крепости вместе с Аль-Муалимом. Старик держал свою руку на его плече, будто успокаивал и я понял, что ему тяжело. Тяжело быть сиротой. Но ведь он мог завести друзей? Мне хотелось стать его другом. Каждое утро я бежал за ним, стал садиться рядом на уроках, а если удавалось, то и был его партнером в спарринге. Альтаир был силен не по годам, и победить его казалось непостижимой целью. Но однажды мне это удалось. Однажды он открылся и я, воспользовавшись моментом, ударил его в грудь и повалил на землю, придавив своим телом. Его короткие темные волосы непослушными вихрами разметались по пыльной земле. Он тяжело дышал, так что его грудная клетка поднимала и меня. Капельки пота на его висках и лбу скатывались на землю, а во взгляде было что-то новое. Ошеломление. Он не ожидал, что я одержу над ним победу. Я и сам не ожидал. Это было единственный раз. Единственный раз за полтора года, когда я понял, что он тоже человек. Такой же, как и все мы. Потерянный ребенок. Так началась наша странная дружба. Мне нравилась его молчаливость, но и разговаривать с ним оказалось приятно. Мы подолгу сидели на стене крепости или в библиотеке, разговаривая или тренируясь. Мне понравилось смотреть на него в закатных лучах. Он улыбался. Редко, но улыбался. Его лицо преображалось в тот миг. Он становился добрее, мягче и красивее. Уверен, любая девушка с радостью пошла бы за ним хоть на край света. Но почему-то эта перспектива потерять друга холодила все внутренности. Прошло три года, а мы с Альтаиром уже заслужили право носить одежду ассассинов. Нам всего по четырнадцать лет, а мы уже в рядах подмастерий. Я был счастлив. У меня было все, о чем я когда-либо мечтал. Меня окружало все это. У меня была какая-то внутренняя свобода. Но этого все еще было мало. Я помню тот день, словно он был вчера. Он врезался в память, и я никак не могу его забыть. Ничего не забыто. Наша инициация. Тихие слова, молитвы, запах свечей и книжной пыли. Аль-Муалим ждал нас среди настоящих Ассассинов, гордый собой. Озвучив Кредо, он передал нам наручи со скрытыми клинками и отправился в башню. Это был тот день. Тот самый день, которого я ждал всю свою жизнь. И я был бесконечно рад, что сейчас рядом со мной был именно Альтаир. Он стоял рядом, ожидая, когда я сделаю первый шаг на доску. Я чувствовал его поддержку и будто слышал его тихие слова в своей голове. Мне это льстило. Льстило то, что обычно такой неприступный парень был таким нежным и открытым рядом со мной. Я вздохнул и сделал шаг по доске. Еще и еще один шаг вперед до тех пор, пока не оказался на самом краю и не взглянул вниз на темноту, там внизу. Отсюда не было видно стогов сена или воды, но это была именно та стена, с которой в моем детстве прыгали все ассассины. Но вот пришло и мое время. Я повернул голову, взглянув на Альтаира. Он настоящий ассассин. Он стоял прямо и глядел в предрассветное небо. Орел, пролетевший рядом, огласил своим криком окрестности. Он такой же. Гордый и свободный. Я вновь вижу красный и персиковый цвета. Снова это солнце, которое преследует меня. Оно не ослепляет. Оно позволяет видеть. Видеть себя, эту стену, доску и лицо Альтаира под капюшоном. Он смотрит настороженно, но готово ко всему на свете. Это глаза воина, а я отнюдь еще не воин. На моих руках нет крови. Я снова смотрю вниз и тихо вздыхаю. Сейчас или никогда. Вдох и прыжок вперед, раскинув руки. Сопротивление воздуха максимальное, но почти не чувствуется. Я ощущаю себя совсем другим человеком. Я – птица. Я свободен. Пух на ветру. Всего лишь перышко, подхваченное порывом слабого ветра. Чувство полета, бесконечности, невесомости. Ощущение вседозволенности и всемогущества. Я не чувствую вообще ничего кроме беспрерывного счастья от исполнения мечты. Сердце колотится в клетке ребер как бабочка. В ушах звон и слова наставника «отбрось страх». У меня нет страха. Только счастье. Счастье, что я выдержал все это. Что я исполнил мечту. Краски стремительно меняются от темного к светлому и обратно. Солнце – темнота, солнце – скалы, солнце – тень. Я делаю кульбит в воздухе и сверху вижу ту самую доску, с которой спрыгнул, а затем под спиной мягкую подушку и шорох сена. Небо окрашивается в нежно-розовый, но быстро меняется на голубой. Я стал Ассассином. Когда я выбираюсь из сена, то сразу же оборачиваюсь к соседнему стогу, из которого уже выбрался Альтаир. На его лице слабая улыбка. Я знаю, она адресована только мне. Он никому больше не позволит ее увидеть. Наш путь лежит через скалы обратно к главным воротам. Я тороплюсь, хочу показать всем насколько я повзрослел. Мы идем по деревянным балкам, протянутым между скалами, все ближе к защитной цитадели, куда мы забираемся без особого труда. Скрытый клинок вылетает легко как по маслу, стоит мне только сжать и чуть отвести кулак в сторону. Лезвие острое как бритва, с ним мне предстоит еще многое сделать. Втыкаю в деревянную балку, преграждающую путь на выход и дергаю. Не поддается. Вот, черт. -Альтаир, не поможешь? Он кивает и подходит к балке, напрягая руку, но вместо того чтобы услышать щелчок скрытого клинка я слышу его пронзительный крик. Меня охватывает страх. Альтаир как помешанный хватает себя за руку и отходит подальше. Вся его рука в крови, клинок торчит между пальцев, но пальца нет. Отрубленный, он лежит рядом со мной, извергая кровь. Мне пришлось постараться, чтобы оторвать эту балку одному, но когда это получается, я стараюсь как можно осторожней помочь Альтаиру выбраться из башни. К крепости мы идем молча. Я уже не чувствую того триумфа, а Альтаир и то больше. Его рука словно плеть. Он почти ее не чувствует. Это не к добру. Все смотрят на него как на умалишенного. Меня тошнит от их взглядов. На месте Альтаира, я бы уже давно начал на всех кричать и язвить, но он напротив, держится спокойно. Это в нем мне нравится. Он пропал. Просто ночью ушел из больничного крыла. И все. Нет, он не ушел из крепости. Из единственного дома просто так не сбегают. Он еще слишком молод чтобы так просто сбежать, собственно как и я. Я не могу оставить Кадара, пока он не закончит обучение, и родителей. Я знал, где его искать. Наше место на крепостной стене в этот раз было слабо освещено костром внизу. Все в крепости спят кроме дозорных, но и они нас не замечают, будто ощущают, что здесь свои. Он сидит около стены, без наручей. Его рука вся в крови. Безымянного пальца не хватает, но он просто сидит и смотрит перед собой, будто и не замечает этого. Однако он замечает меня. -Я проклятый, - говорит тихо, с хрипотцой в голосе. -Не говори так. -Единственный ассассин без пальца. И это в первый же день. -У каждого бывают ошибки, - отмахиваюсь я и сажусь перед ним на колени. Рану уже зашили и теперь его палец всего лишь обрубок, промытый от заразы и зашитый черными толстыми нитями на скорую руку. Он откидывает наручи подальше к стене, презрительно фыркая и наклоняя голову так, что в свете слабого огня его лица почти не видно. -Только не у меня. -Зато тебе теперь легче управляться с ним. Тебе нужно искать в чем-то плюсы. -Спасибо, друг. Киваю и снова обхватываю его искореженную руку. Она не кажется страшной. Когда все заживет, то, скорее всего ему действительно будет проще обращаться со спрятанным клинком. Да и кроме того не каждый может заметить такого недостатка в пальцах. -Если тебе от этого будет легче, то я тоже отрежу себе палец, если ты хочешь. Я слышу в темноте его тихий смех. Довольно проблематично узнать, откуда он идет, я не вижу его лица, и глаза еще не до конца привыкли к темноте. Ощущаю только его руку в шершавых бинтах и слышу тихое дыхание. Свое и его. А затем…тепло и давление его губ на мои. Это не совсем поцелуй. Просто неумелое прикосновение губ к губам. Но оно до того чувственное, что я бы наверное упал, если бы уже не сидел. Его губы теплые, мягкие, невинные, как и мои. Я часто видел как отец, и мать целуются, но никогда не понимал, почему это так приятно. Но сейчас, кажется начал понимать. Его раненная рука тянется вверх, пачкая меня своей кровью, останавливается на щеке. Я ощущаю, как его кровь пропитывает мой капюшон, катится по щеке вниз, попадает за шиворот. Он касается моей шеи, притягивает ближе, чтобы было удобней. Мы не размыкаем губ. Это все слишком по-детски. Импульсивно, но так приятно. Как только он отпускает меня, я не могу произнести ни слова, как и он. Да нам и не нужно больше слов. За нас уже все сказали. Запрет. Мы – ассассины. А у Ассассинов нет слабостей.