Будь мужиком

Когда Роуч понял, что он не такой, как все? Давно, лет в двенадцать. Он был влюблен в своего учителя географии. Но тогда Роучу казалось, что он просто до смерти любит карты. Карты или костлявые, длинные пальцы, державшие перьевую ручку? Дальше было больше. Больше воспоминаний, больше клякс. В четырнадцать лет друзья Роуча дружно дрочили на журналы, найденные в подсобке. А Роуч боялся женщин. Он листал отцовский альбом с репродукциями и при виде Святого Себастиана, пришпиленного к дереву, как прекрасная могучая бабочка, к горлу его поступал комок, а к чреслам — библейский огонь, который грозил библейскими же карами. Когда Роуч увидел капитана МакТавиша он влюбился стремительно, безоглядно — с первого взгляда, который на него бросил капитан. Судя по взгляду, капитан откровенно сомневался, что из него что-то выйдет. Роуч старался, он изо всех сил старался метче стрелять, дальше бросать гранату, быстрее ползти в грязи под колючей проволокой. Но к его горлу все еще подступал комок. Библейский огонь привычно забирался в трусы. Роуч весь горел. Если бы у Роуча были мужчины, его бы не трясло и он бы не оказался четвертым в списке капитанских кандидатов. Он выбрал целибат сам, по собственной воле — не хотел позорить семью. Отец бы не пережил. А как бы он сказал матери! Нет, лучше было молчать. Молчать и надеяться, что либо все как-нибудь разрешится и устроится само, либо Роуч исполнит их мечту, станет героем и получит медаль — желательно, посмертно. Но капитан МакТавиш — Роуч влюбился в него как рыба об лед. Он знал, что из корпуса американской морской пехоты, например, открытых геев выживали. Роуч не знал, как с этим дела в САС, но краем уха слышал... слухи. Слухи совсем не обнадеживали. Роуч был замкнутым, всегда. Довольно молчаливым. Тихим, исполнительным. Но упрямым, старательным. Упорным даже. Командиры его любили. А вот друзей почти не было. Да и с кем из армейских друзей Роуч мог бы поделиться — этим? Он боялся, что МакТавиш догадается. Поймет по глазам, по лицу, почувствует в воздухе. Что-то увидит, что-то услышит. Гоуст (у него боевой опыт был серьезнее, чем у Гэри) с ленцой шутил, что Роуч смотрит на капитана, как на любимую женщину. Роуч леденел и собирал пистолет. Ему повезло, что капитан выбрал его. Ему повезло, что теперь он тренируется в ОТГ-141. Его будущее зависело от капитана — и того, как сам Роуч себя проявит. Но как он мог себя проявить, ужасался Роуч, как — признавшись в любви МакТавишу? Однажды срезавшись, срезавшись подчистую, проговорившись во сне, прокричавшись, раненным, в бреду, опозориться и угробить армейскую карьеру? Роуч все время думал о капитане. Чем больше думал, тем больше боялся проговориться, чем больше боялся проговориться, тем больше думал и тем хуже тренировался. Показатели стремительно падали. МакТавиш снова смотрел на Роуча с сомнением. Гоуст посмеивался. Роуч скручивался, как пружина, чуть не звеня от напряжения. У него были крепкие нервы. По крайней мере он думал, что были: но у любой крепости есть предел. Да и сопромат — не панацея. Когда капитан нагнал Роуча на беговой дорожке, он не удивился. Он был уверен, что МакТавиш собирается сказать, что его переводят из ОТГ куда-нибудь на Ближний Восток, на помощь к союзникам. — Хорошо бежишь, Сандерсон, — отметил МакТавиш. Сам МакТавиш бежал, как мечта, как бог, как герой боевика. Мягкие спортивные штаны едва обозначали очертания его гладиаторских ног. Футболка уже пропечаталась на груди бледным клином пота. Роуч даже мог чувствовать его запах. Пот МакТавиша пах, как ангельский виски. Если он собирается сказать о переводе сейчас, думал Роуч, сжимая челюсти, пусть и скажет сейчас, пока длится эйфория — пока он бежит, а рядом с ним бежит капитан. — Размашистый шаг, дыхание через три, — продолжал МакТавиш. Он даже не запыхался. Роуч смотрел себе под ноги. У него, кажется, отнялся язык. Он не соображал, что делает, только видел зеленый гравий под ногами и бежал, бежал навстречу року. По кругу, что характерно. — Спасибо, сэр, — его собственный голос звучал как из колодца. — Знаешь, — начал МакТавиш, — почему я выбрал тебя? Роуч помотал головой. В его воображении разворачивались самые фантастические диалоги, в которых выдуманный МакТавиш даже не говорил — собирался сказать ему вещи, от предчувствия которых у Роуча краснели уши и сохли губы. — Не потому, что ты был так уж и лучше других, — заметил МакТавиш. — Ты пару раз заметно облажался. Но у тебя есть потенциал. Я видел это своими глазами, — Соуп развернулся и пробежал несколько шагов вперед спиной, пока не толкнул Роуча в грудь, принуждая остановится. — Но последние пару дней я смотрю на тебя — и не вижу ничего. Что с тобой не так, Сандерсон? Роуч остановился и сглотнул. Он задыхался. С него градом лился пот, как будто бы он пробежал не несколько метров, а несколько километров. — Сандерсон, смотреть в глаза, — пророкотал МакТавиш. Его «р» было плоским, как вересковая пустошь. — В чем дело? — Ни в чем, сэр, — Роуч заставил себя посмотреть ему в глаза. Ему даже удалось сделать ничего не выражающее лицо. — Это, — МакТавиш поставил руки на пояс, — не тот ответ, которого я ждал. Я могу избавиться от тебя прямо сейчас. Показать статистику — и все, в ОТГ тебя не будет. Я этого не сделал — пока. Знаешь, почему? Роуч помотал головой. МакТавиш положил руку ему на плечо. Роуч из глубины своей корчащейся в адском пламени души надеялся, что МакТавиш не почувствовал, как он вздрогнул. — Потому что я в тебя верю, — просто сказал МакТавиш. — Ты можешь стать первоклассным бойцом; как раз таким, какой мне нужен. Я видел, на что ты способен. Я хочу увидеть это снова. Поэтому — прекращай трястись и ссасться, и берись за дело. Мы все когда-то были FNG. — Что смотришь? Вперед, — МакТавиш врезал Роучу по плечу. — Я хочу, чтобы на этом круге ты меня сделал. Вымотал так, чтобы капитан взвыл. Ты ведь был первым бегуном в подразделении? Покажи мне класс. Роуч точно не знал, как далеко сможет пробежать с эрекцией. Но надеялся, что достаточно долго.