Цветы далёких звёзд

Корабль подлетает к Набу. Энакин и Дэйлари сидят в каюте и смотрят на небо

Энакин: Я что-то, признаться, немного дрожу. Дэйлари: О чём же, поведай? Энакин: А вот не скажу, Девчонки - насмешницы. Дэйлари: Что ж ты девчонку Любую стрижёшь под плохую гребёнку? Не буду смеяться. Энакин: Планета горит. И как ещё криком несчастных не сыт Злодей, что задумал зачем-то всё это? Дэйлари: Ты прав. В дрязгах вряд ли виновна планета, А в этом Сенате - одно лишь гнильё, (отворачивается) Они уничтожили счастье моё И казнь подтвердили отца...

Плачет. Энакин обнимает её

Энакин: Ну чего ты? Джедаям расправиться слишком охота, Но мастер сказал, что ещё время есть, Так надо нам рядом спокойно присесть. Не бойся. Мой мастер тебя не оставит. Дэйлари: Я думаю только о глупой расправе, Которую папе готовит ваш Храм. Да чтобы им лезвием всем по глазам! Энакин: Я верю учителю, значит, всё будет В порядке. Дэйлари: Храмовники пыл не остудят, И хоть твой отец явно хочет помочь...

(Энакин широко раскрывает глаза, но Дэйлари не видит его удивления)

Они и с тобой расквитаться не прочь, Я ночью спала как на ложе с гвоздями И слышала, что он сказал твоей маме. Энакин: Отец? Дэйлари: Ну конечно... А ну-ка, постой. Ты знаешь, кто он тебе есть, мастер твой?

(мальчик молчит и только хлопает глазами)

Ах, уши плохие! А я так и знала, Я в книжке такое однажды видала. Какая романтика!

(восхищённо сжимает ладошки)

Энакин: Что ты несёшь? Поверь, для меня отвратительна ложь, Которую ты вот сейчас изрекаешь: Отца я не знаю и знать не желаю! Мне мама твердила, мол, жди, он вот-вот Появится, он наконец-то придёт, Но нет, он нас бросил! Дэйлари: Молчи, дай полслова!

(зажимает ему ладонью рот)

Ты зря о родителе мненья такого, Тебе твоя мама совсем не врала, Твой мастер - отец твой. Энакин (удивлённо, медленно): Вот это дела-а... Откуда ты знаешь всё, хитрые глазки? Дэйлари: Да тут всё понятно. До доброй развязки Осталось немного вам с матушкой ждать: Победу ему лишь одну одержать - Вот то, что я слышала из разговора. Сейчас ты, конечно, взорвёшься, как порох? Энакин (тихо): Всё правда? (широко улыбается) Вот новость! Как Сила добра! За маму страшился ещё я вчера, Теперь она в крепких и верных объятьях, (совсем тихим шёпотом): Теперь уже вовсе не буду дрожать я. Зачем только скрыли они? Дэйлари: Вот уж в чём, А в этом мы вряд ли чего разберём. Энакин: И что было столько от нас-то скрываться? Быть может, мы с мамой не видели б рабства, Будь... папа в тот час рядом с нами? Дэйлари: Увы, Храмовников догмы ещё не мертвы. Мне ваша история кажется схожей С одною легендой; но в ней Сила строже... Энакин (оживлённо): Давай, расскажи. Я внимание весь. Дэйлари: Мне надо сперва на лежанку залезть, А то, говорю же, не выспалась вовсе.

(залезает)

Там будет печальный конец, приготовься. Жило племя воинственных сильных мужей, Вся округа их гнева боялась, Потому что раз в год, отнимая детей, Это племя в селе появлялось. Забирали младенцев из каждой семьи И воспитывали словно диких, И в честь праздника пили бессчётно они Ром стариннейший с соком брусники. У самих у них не было женщин в домах, Оттого и таскали младенцев, Что испытывали к ним все девушки страх И не знали, куда от них деться. Презирали воители страшно любовь И себе её не позволяли, Но однажды средь них отыскался таков, Что всё время слонялся в печали. Был в бою он хорош и прекрасен собой: Статный, крепкий, сильнейший, высокий, Но мрачнеть часто стал его взгляд голубой, И давил воин горькие вздохи. И когда защищали округу мужи От захватчиков - он впереди был, А потом будто кровь выливали из жил, И он мучился мыслью единой. Возле стойбища их лес разросся густой, И жила в нём колдунья лесная, Она пела какой-то мотивчик простой, В дом свой тихий мужчин завлекая, Говорят, ни один не вернулся живым, Но когда появился воитель, Побледнела, упав на колени пред ним И шепча: "Небеса, пощадите! Вот кого я ждала эти двадцать пять лет..." А потом, на него глядя строго, Показала, что входа к ней в дом ему нет, И гнала, и гнала от порога, Но в душе загрубевшей его огонёк Загорелся - тот самый, запретный, И к груди своей женщину воин привлёк, Впившись в губы её беззаветно. И красавица нежно шептала ему, Что влюбилась в него лишь со взгляда, Не прибегла она к колдовству своему - Это больше ей было не надо. А муж храбрый в ту ночь не вернулся домой, Как обычно, печален и хладен, Он заснул на горячей груди под рукой, Что лениво лохматила пряди. С той поры он, как мог, рвался в маленький дом, Чтоб срывать с нежных губ поцелуи, А потом бил врагов своим верным мечом, С каждым мёртвым всё больше тоскуя. Он теперь не хотел никого убивать, Ему втрое бы были дороже С синеглазым младенцем красавица-мать, Он желал это видеть до дрожи, Но какое дитя и какая жена, Коль любовь - это стыд, срам и гадость? И не пил воин больше с другими до дна, Полбутыли за ним оставалось. Ему слаще вина её ласка была, Жарче боя - горячие губы, Не боялся, что может сгореть в них дотла, Что его чары ведьмы погубят. Но собратья почуяли как-то, что тот, Кто сильнее их всех вместе взятых, В доме этой колдуньи как будто живёт И готовит за что-то расплату. Воин спал в это время, не мог он узнать, Что собрался отряд на разведку, Чтоб врага отыскать и убить иль загнать Вместе в самую прочную клетку. Дверь снеся, они в домик ввалились толпой, Руки, ноги хозяйке скрутили И дитя увидали, и взгляд голубой Дал им знать о его страшной силе. Старший воин вскричал: "Эй, немедля казнить!" К дому хворост тотчас подвалили, Мать пленили, чтоб после её погубить, А младенца мечом разрубили, И от боли кричала несчастная мать, Так, что спящий проснулся любимый, Он встревожился, кинулся было бежать, Страшась гибели неотвратимой, Вспомнил он, как она говорила, ложась: "Мои чары любовь уничтожит, Я влюбилась в тебя и тебе отдалась, Ворожить мы, влюбляясь, не можем". Опоздал. Бессердечных толпа дикарей! Они били её, истязали, Под конец вожаки надругались над ней И к большому столбу привязали, Обнажённую плоть поливали смолой, А она его имя кричала, Воин рвался к ней, но был оттолкнут толпой, Восклицавшей, что смерти ей мало. Поползли по дровишкам огня языки, И к горящему нежному телу Новый хворост толкали слепые штыки, Чтобы лучше трещало, горело! Когда крики утихли - вино полилось, Пили без всякой меры на свете, И средь гула весёлого вдруг раздалось: "Что же сделали вы, волчьи дети?!" Обернулись - воитель на горке стоял, И лицо его, светлое ране, Исказил настоящий звериный оскал От ужасно болезненной раны. Он с мечом на соратников кинулся, зол, Как три волка, а может, все восемь, И рубил их, и резал, пока не дошёл До последнего; после меч бросил, Подошёл к пепелищу и долго лежал, Обнимая останки и кости. В этот миг он, казалось, совсем одичал От потери и немощной злости. Воин всех проклинал, что любовь возвели В ранг дерьма. О, безумные твари... Больше птицы не пели, цветы не цвели На ужасном в домишке пожаре. Воин страх свой последний тогда превозмог, К углям чёрным губами прижался, Отыскал ещё тлевший в костре уголёк, Проглотил и в страданьях скончался. Так подумайте, взрослые, вместе с детьми О всесчастии сказки читая, Защитит ли любовь этот пропитый мир Или сгубит, убийца слепая.

Дэйлари открывает глаза, заканчивая петь, и смотрит на Энакина, сидящего в немом гневе и ужасе

Дэйлари: Вот видишь, чего испугаться он мог. Того, кто жил в Храме, направлен клинок На всё, что хоть сколько-то правила рушит. Энакин: Я песней твоею как будто оглушен, Но тем и прекрасен печальный исход, Что в жизни реальной иное нас ждёт. Дэйлари: Не будем бояться?

(подаёт руку)

Энакин: Не будем. Ведь мы же Достойных наследники, я теперь вижу.

Смотрят в окно на приближающуюся планету, держась за руки. Дэйлари вытирает слезу и вздыхает Конец одиннадцатого действия