Despair

Смех у нее пьяный. Чересчур громкий, зычный как бас, иногда сменяющийся глупым хихиканьем. Вот Джоанна делает неверное движение локтем, и непочатая бутылка алкоголя падает на пол. По запотевшему стеклу бежит маленькая трещина. — Мейсон, мать твою, не порти спиртное! Джоанна лишь похихикивает, смотря на Хеймитча сквозь алкогольную поволоку. — Да ты нализалась, красавица. Хватит тебе уже, — и отнимает у нее бутылку. Тонкие пальцы девушки тянутся за алкоголем, но Мейсон не удерживает равновесие и валится на диван, лбом упираясь в плечо Эбернети. Мужчина почти готов закатить глаза. — Не умеешь пить — не берись. Не учили? — Умею, — рычит Джоанна и пытается принять вертикальное положение, но вместо этого лопатками и затылком лишь давит на диванные подушки. Хеймитч Эбернети смотрит на нее. На самом деле, эта шальная девчонка не такая пьяная, как можно подумать. И развезло ее не столь от алкоголя, сколь отчего-то другого, чего ему пока не понять. В ее поведении, в каждом движении и жесте есть что-то ломаное и надрывное, как ножом по венам. И глаза. Большие, черные, насквозь пронизанные отупляющей тоской. Ему знакомо это состояние. — Хеймитч, — взрослый женский голос рядом с его ухом. Девочка выросла, похорошела. И говорит с такой зрелой интонацией, сейчас едва обеспокоенной и тревожной. Мужчина поворачивает голову и смотрит на лицо Китнисс. Она же присаживается на подлокотник дивана и склоняется еще ниже: — Прошу, уведи отсюда Джоанну. Здесь дети, а она ведет себя не лучшим образом. И еще неизвестно, как доедет до своего дома. Лицо ее замирает близко. Он может различить точки крохотных родинок, слишком открытые поры на коже, тонкие волоски, липнущие к щекам, видит ее большие глаза, серые, серьезные. Он смотрит, а потом кивает. — Конечно, солнышко. Только покурю. Китнисс улыбается, довольная тем, что ее просьбу удовлетворили. Она отворачивает свое лицо от мужчины, встает, подходит к Питу, а Хеймитч сидит и наблюдает, как колышется материя на женском теле, какими легкими, мягкими стали движения ее рук, по-женски ласковыми. Он помнит эту девчонку другой. Колкой, агрессивной, почти озлобленной, вечно недовольной, с таким скверным характером и идущей изнутри силой. Она стала другой. Вот она улыбается Питу, пальцами касается его шеи, что-то тихо говорит на ухо, а его рука по-хозяйски обнимает ее за талию. Красивая, просто идеальная пара, мать вашу. Хеймитч кривит губы и хлопает себя по карманам в поисках пачки сигарет и зажигалки. Но тут на плечо ему ложится чья-то тяжелая рука. Он поворачивает голову. Пальцы женские, а хватка, скорее, мужская. — Мы с тобой оба в полной заднице, — Джоанна Мейсон улыбается, хотя нет, скалится, усмехается, щерится как побитая кошка, которая еще пытается сражаться, бороться, но, кажется, игра давно проиграна. Да, девочка, ты права. Ночной воздух холодит кожу, пробирается под рубашку, кусает спину и позвонки, ерошит светлые волосы. Хеймитч делает глубокую затяжку и выпускает дым в сизое небо. Чистое, красивое, почти девственное в своей красе. Мужчина стоит, спиной привалившись к хорошо сколоченным доскам дома. В Двенадцатом Дистрикте ему всегда нравилось — лес и даже некая воля среди всех этих высоченных деревьев, окаймляющих Дистрикт. Когда дверь скрипит, Эбернети даже не поворачивает голову. Он уверен, что это Мейсон — пришла сигаретку стрельнуть. Они ведь теперь на одной стороне баррикады. Странно, что он не замечал этого раньше. — Хеймитч, - нет, голос совсем не женский, глубокий, низкий, с едва вибрирующей интонацией и почти уловимой хрипотцой. Когда-то от этого голоса в Капитолии просто сходили с ума. Мужчина снова делает глубокую затяжку — кончик сигареты тлеет карминовым цветом — и поворачивает голову, чтобы встретиться с глазами Финника Одэйра. — Финник, — слегка насмешливо. Эбернети смотрит на Одэйра вопрошающе, ждет продолжения, слов, что слетят с уст. Финник же чешет затылок пальцами, пропускает меж фалангами свои бронзовые волосы, словно мнется. — Финник, говори же, — сигарета истлевает почти до фильтра, вот-вот обожжет пальцы, но мужчина все вертит ее в руках, не желая прощаться со своей единственной верной спутницей, променивать ее на безликую сестру. — Это касается Джоанны. — Хеймитч поднимает взгляд. — У меня просьба, — глаза бывшего ментора становятся заинтересованными, — помоги ей добраться до дома, чтобы ничего не случилось. Или позволь ей у себя переночевать, чтобы она протрезвела и доехала сама утром. Хеймитч Эбернети криво усмехается и засовывает сигарету в покореженный от лихой улыбки рот. Пепел падает на губы, жжет язык. Вот оно значит как. Капитолийский красавец и девчонка-сорванец. Гиблое это дело, проигранное заранее. Джоанна — дура. Видимо, как и все бабы повелась на обаятельную улыбку, сладкие речи и галантные манеры. Вот уже про кого, а про Мейсон он никогда бы не подумал, что она окажется так банальна, так по-женски тупа. Это даже раздражает. Хеймитч поворачивается к Финнику, лишь одним плечом давя на доски и, в конце концов, роняя сигарету, носком ботинка топча ее в еловых иголках, рассыпанных нестройным рядом у ног. — А сам? — вопрошает мужчина. Финник мнется. Молчит. Линия его челюсти напрягается, желваки перекатывают под кожей, руки он засовывает в карманы, едва ведет головой, какой-то недовольный и словно застигнутый врасплох. Хеймитчу он кажется мальчишкой, хотя Одэйру уже даже за тридцать. Муж, отец — хорошие слова, правда, не гарантирующие знания жизни, понимания сути вещей. Так, всего лишь социальные ранги. — Я не знаю, что было между вами. Да и на кой-черт мне это знать? — произносит Хеймитч после нескольких секунд тишины, — но я сделаю это. Скорее, ради девчонки, чем ради тебя. Не той ты запудрил мозги, Финник, — и качает головой. — Я этого и не делал, — точно мальчишка. Не понимающий, не осознающий, играющий в жестокие игры. Иногда Эбернети чертовски злится на самого себя, что ведает больше положенного, больше нужного, что видит суть. — Ладно, расслабься, — мужская рука опускается на мужское плечо. — С девчонкой ничего не случится. — И тогда Финник благодарно улыбается. В этой улыбке чувствуется облегчение, незримая теплота. А она ведь тебе действительно дорога. Но Финник уже уходит, едва хлопнув дверью. Хеймитч пальцами снова елозит по ткани рубашки, ищет мятую пачку сигарет. Находит, откидывает красного цвета крышку и выуживает никотиновую палочку. Зажигалка щелкает ярким пятном в темноте, источающим свет и огонь. Отрава быстро проникает в легкие, наполняя их своим вкусом и радостью. Мужчина снова всей спиной давит на доски, запрокидывает голову и закрывает глаза. Еще постоять вот так, наедине с сигаретой в руке и огромным миром, раскинувшимся перед ним. Небо звездное, улыбчивое, лесной шепоток разносится где-то вдалеке. Хеймитч любит и ненавидит такие моменты. Моменты, когда столь редко чувствуешь себя цельным, когда гонимое одиночество не скребет каждую кость, не вцепляется в плоть своими зубами отчаяния. Просто жить. Но в такие моменты часто перед мысленным взором встает прошлое. Его скупые на краски картины. Собственная Жатва, умирающая Мейсли Доннер, наказы почившей змеи — президента Сноу, вереница мертвых лиц — собственных трибутов, раздражающий голос Эффи Тринкет, ее кислотные наряды и присущее лишь ей одной очарование, каким-то чудом не изгаженное Капитолием. И она, Огненная девушка. Думать о ней глухо, почти больно, но Хеймитч научился не реагировать на скрип сосудов, на жмущее чувство за грудиной. Это так, ерунда, сбой в механизме жизни. Он привык. Сигаретный дым попадает в горло, скребет по слизистой, и Хеймитч Эбернети заходится кашлем. Втягивает носом ночной воздух и возвращается в дом. Джоанна Мейсон то ли пьяная, то ли дура, но ведет она себя развязно. Хохочет слишком громко, пошло прижимается к Эбернети, когда он пытается вывести ее на улицу. О чем-то кричит Китнисс, та лишь отзывается склоненной головой и жгучим скепсисом дымных глаз. Серые, словно дым. Ведь верно же. Молодой маме совсем не нравится то представление, которое здесь устроила Джоанна. Но Хеймитч, кажется, понимает ее. Сегодня она просто сдала, не выдержала где-то внутри, сломалось там что-то с треском, с приглушенным хлопком. Раз и все. Так бывает. Глаза Джоанны, мрачные, темные, затянутые пеленой алкоголя, останавливаются на Финнике. И тогда Хеймитч дергает ее ощутимо, хватает за плечи и выволакивает в коридор. Он улыбается людям, которые стали чем-то вроде друзей, благодарит за приятно проведенное время. Китнисс уже открывает дверь — в ее ловких пальцах это не занимает и секунды, несмотря на всю строптивость железа и дерева. — Джоанна, — она обнимает ту, которую когда-то искренне хотела убить, — не делай такое больше с собой. — Действительно волнуется. Может, даже понимает причину. Женщины — они же такие, улавливают мимолетом все то, что мужчинам не понять. — Передавай «привет» своему малышу от меня, — Мейсон усмехается и, кажется, алкоголя в ее крови в один момент становится меньше. Ее пошатывает, и она хватается за локоть Эбернети. — Стой, красавица, — усмехается он, — стой, таскать на руках я тебя не собираюсь, — за что получает тычок в бок. Джоанна такая Джоанна. Хеймитч слышит громкий голос Пита и звонкий смех Крессиды, слышит бас Гейла и снова смех. Наверное, Китнисс дико, что Пит и Гейл нашли общий язык. Даже более того. Они ведь так легко общаются, понимают друг друга, зачастую, с полуслова. Он видит, что иногда Китнисс застывает между ними и чувствует себя лишней. Гейл теперь не смотрит на нее так, как смотрел раньше. Так он смотрит лишь на Крессиду, которая играет яркими красками жизни и счастья. Радует, что хоть у кого-то все хорошо. Хоть кто-то не выглядит соломенной куклой, набитой опилками. У них ведь все так искренне, так по-настоящему. Без фальши. Хеймитч верит. Ломаных здесь хватит. И если у него самого есть Эффи, рядом с которой он способен почувствовать себя сколько-то живым, то у Джоанны Мейсон нет никого. Она лишь храбрится, выпускает когти, гогочет да демонстрирует средние пальцы. Но это так, бравада. Жаль девочку, право слово. Но он молчит — такая, как Джоанна, жалости не потерпит. — Эй! Мейсон, стой ровно, — она лишь смеется, что-то булькающее селится в ее горле, — идем, тут пара злосчастных метров. Ты не так много пила. Не прикидывайся, — а ей смешно. — И кончай ржать. — Сигаретку дашь? — Затрещину я тебе дам. Джоанна никак не реагирует. То ли ей действительно так херово, то ли плевать. Хеймитч тянет ее к своему дому, а она запинается на каждом шагу. В конце концов, этот цирк мужчине надоедает. Он перекидывает женское тело через собственное плечо и в несколько шагов достигает крыльца, поднимается по ступеням и ищет в кармане ключи. Мейсон колотит его по спине. Недовольная, ощеренная, дикая. — Не дергайся, — раздражается он. — Я обещал Финнику доставить тебя живой и сохранной. Стук кулаков по его спине прекращается. Мейсон бьет болезненно. Хеймитч чувствует, как кожа его горит, свежий воздух кусает ее. Ну что за девица? На нее нет никакой управы. — Финнику? — лишь хрипло спрашивает Джоанна, а он в это время отпирает дверь. — Финнику, — подтверждает мужчина и ставит ее на деревянные доски пола. — Не хоромы, но переночевать есть где. — Что он хотел? Хеймитч захлопывает дверь, запирает ее на тугой засов, а потом поворачивается к Джоанне лицом. — Послушай меня, девочка, я вам тут не пособник. И не собираюсь лезть в ваши отношения. Ясно? Поэтому не спрашивай меня о нем. Джоанна молчит. Лишь хмуро смотрит из-под сведенных бровей, потом, пошатываясь, бредет в комнату и падает на кровать. У Эбернети скупой дом. Почти ничем не отличается от ее собственного. Много грязи и пыли, битая посуда, нестиранная одежда, сваленная в кучу на одном из кресел и так много бутылок из-под алкоголя. Мейсон смотрит на них внимательно. — Даже не думай, — раздается мужской голос. — У тебя сухой час. Учти. Она криво улыбается. И в этой улыбке видится хоть что-то человеческое. Хеймитч изображает какую-то деятельность: находит чистое белье, кидает его девушке, и та с переменным успехом справляется с поставленной задачей — кровать застелена. Пальцы ее время от времени трясутся, то ли от эмоций, то ли от количества алкоголя в крови. Ногти кое-где обломаны, торчат острыми обрубками, но Мейсон даже не замечает — ей плевать. Когда гаснет свет, и весь дом погружается в темноту, девушка еще долго ворочается на диване — твердый матрац давит ей на поясницу и ребра, покрывало путается в ногах, а черные растрепанные волосы лезут в рот. Хеймитч лежит на полу и слушает каждое ее движение. И мужчину это уже начинает раздражать. — Мейсон, прекрати! Возня замолкает. И тогда Эбернети поворачивается на другой бок, закрывая глаза. Из легкой полудремы его возвращает очередное движение. Хеймитч сцепляет зубы и противится желанию встать и выставить эту девку за дверь. Джоанна слишком беспокойная и шумная, ее слишком много, она просто слишком… Ряд мыслей прерывается, когда он чувствует чужое присутствие рядом. Воздух едва шевелится, не висит незримой толщей. Он ощущает, как тонкие пальцы касаются его груди, и тепло живого человеческого тела тревожит его бедро. Дура! Когда девушка склоняется еще ниже, он даже может почувствовать слабый запах алкоголя, которым пропиталась ее кожа, ее волосы, каждое кривое, косое движение. Джоанна оказывается на спине так быстро, что лишь в немом испуге раскрывает рот. Ее спина и локти отдаются болевым зудом, но глаза ее так широко распахнуты. — Я — не твой Финник, — рычит Хеймитч, сдерживая ее запястья своими пальцами, прижимая ее худое, костлявое тело к твердым доскам пола. — Ну, а я — не Китнисс, — парирует она. И он замирает над ней. — Тебе потрахаться захотелось? — спокойно спрашивает мужчина. Смотрит в ее глаза, что уже сузились до черных точек, ярых, недовольных. Ощерившаяся дикая кошка — Джоанна Мейсон всегда была такой. Она не отвечает. Тогда Хеймитч склоняется и целует ее. В этом поцелуе нет ничего теплого и человеческого, лишь одна стылая боль на двоих, лишь скупое одиночество и его едкий яд, разъедающий кожные соединения, плавящий мясо и мышцы, истлевающий кости и дорывающийся до самого сердца. Джоанна кусает его за губы, и Хеймитч шипит. Сношение их ртов похоже на насилие. Эбернети наваливается на женское тело, ощущая в нем каждую кость, каждое острое движение. Он дергает вверх майку, пальцами находит собачку замка джинсов, и тогда женские руки вдруг отталкивают его. Мейсон выглядит хрупкой и утлой, но, тем не менее, она спортивная и какая-то не по-женски сильная. Девушка отталкивает его почти играючи и резво отползает назад. Мужчина вдруг понимает, что у него прокушена губа. Он чувствует вкус сладкой соли на своем языке. — Ты такая логичная, — хрипло отзывается он и сплевывает сгусток багряной крови на пол, пальцем вытирает остатки вязкой жидкости. — Я — не Финник, говорил же. Джоанна лишь опускает подбородок, дышит тяжело, надсадно. Пальцы ее чуть подрагивают. Она щелкает шейными позвонками, когда запрокидывает голову, закрывает глаза и долго молчит, слушая удары собственного сердца, бешеный ритм пульса под кожей. — Это было глупо, — наконец, выдает Мейсон и хмуро смотрит на Хеймитча. — Прости. — Уже простил, — он шарит рукой где-то под кроватью и достает оттуда бутылку, с изумительной ловкостью открывает ее и делает несколько глотков, шумных и больших. Протягивает спиртное Джоанне, но та лишь качает головой. — Быстро учишься. Умнее меня будешь. — Как ты с этим живешь? — интересуется она, приваливаясь к дивану и смотря на свои руки. Ладони и пальцы слабо вибрируют. То ли алкоголь, то ли эмоции. В любом случае и то, и другое — дурно. — А вот так, — и вливает себе в горло очередную порцию алкоголя. — Знаешь, в чем фишка, Мейсон? — она поднимает на него глаза. — Фишка в том, что для нас с тобой Игры так и не закончились. Режим Сноу пал, сука-Койн со своим сухим законом отправилась вслед за ним, но Игры все еще здесь. И это такое блядство. — Он снова делает глоток, а потом выставляет указательный палец вперед, прямо на Джоанну, — кто-то вроде Китнисс, Пита, Финника или Энни смогли избавиться от оков, что душили их. Они даже научились быть счастливыми. Но не мы с тобой. Хреново, правда? Игры забрали у нас слишком много, опустошили, вывернули наизнанку. И, как это ни забавно, с режимом Сноу рухнули и все наши возможности быть чуть ближе к тем, кто нам дорог. Вот так оно и бывает, Мейсон. Пить точно не будешь? Она рассеянно качает головой и смотрит на него во все глаза. Широко распахнутые и чуть удивленные. Джоанна — не дура. Она многое понимает. Возможно, никогда не облекала эти простые истины в слова. Хеймитч давно ничего не боится. Ни правды, ни боли, ни даже лжи. Лгать он разучился. Ему проще рубить правду-матку. Игры все еще здесь. Для него и для Джоанны это так же верно, как восход солнца через пару часов.