Despair

Китнисс Эвердин просыпается от спертого ощущения в глотке. Она так широко распахивает глаза, что ночная темнота ослепляет ее, теряет ориентиры. Китнисс лежит и смотрит в потолок, чувствуя, как горло сдавливает стальной обруч, холодный и твердый. И воздуха все меньше. Это сон. Все сон. Дурной, чумной, неправильный, с оскалом Пита на пол-лица, с такими запавшими щеками, вытянутыми скулами по линии кости, так, что поднеси руку, проведи пальцем и хлынет кровь. Он снова душил ее, сжимал костлявые фаланги до боли, вгрызался в ее плоть. И кости крошились. А она даже не могла плакать. Просто смотрела на лицо любимого человека, и готова была умереть. Этот сон не был кошмаром. Он был ее смирением. Китнисс Эвердин дала Питу Мелларку во сне задушить себя. Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне двадцать лет. Я живу в Двенадцатом Дистрикте… Мысли налезают друг на друга, запинаются. Реальность вдруг становится такой осязаемой, и девушка чувствует. Китнисс хочет дернуться, резко сесть в постели, но пальцы на ее шее холодные, ногти колкие, прошивают ее кожу до карминовых капель. Эвердин приоткрывает рот и вдруг понимает, что молекул воздуха не хватает. Ей хочется закричать. Но она молчит. Лишь закрывает глаза и считает удары сердца. Раз. Пит здесь. Два. Капитолий пал. Три. Президент Сноу мертв. Четыре. Койн отправилась вслед за ним. Пять. Диктатуры нет. Шесть. Игр нет. Семь. Она в безопасности. Восемь. В покое. Девять. Она живет в Двенадцатом Дистрикте. Десять. Занимается охотой. Одиннадцать. Я живая. Двенадцать. Пальцы на моем горле его. — Пит, — тихо, аккуратно, осторожно, и чужие руки двигаются, ногтевая пластина скребет по подбородку, и девушка сглатывает, едва дергаясь. Пальцы шевелятся, елозят по ее шее, нащупывают темные пятна, оставшиеся на ее коже. Практически незаметные при дневном свете, но такие отчетливые в темноте. Первое время она видела взгляд мужских глаз, стынущих на ее шее — Мелларк словно въедался в ее кожу, изучал. Она просила не смотреть, хватала его за руку, за пальцы, те самые, что оставили эти следы. Это ведь все морок. Так, пятна на теле. А Пит казнил себя, все теми же пальцами касался ее кожи, ввел вверх, гладил, ласкал, так щемяще и бережно, что Китнисс не выдерживала, рывком поднималась на ноги, качала головой. Она простила. Она не казнила. Она любила. А он все смотрел. Когда Пит начал целовать ее отметины, уродливые, темные, такие невежественно грубые для ее кожи, Эвердин поняла, что со своим чувством вины молодой человек должен справиться сам. Но, похоже, все возвращается. — Пит, — слабо, тревожно. И повернуть голову, чтобы увидеть на соседней подушке его лицо. Спокойное, почти не тревоженное думами. Лишь складка морщин меж бровями. Мелларк выглядит совершенно обычным, простым. Она знает его такого. За прошедшие несколько лет привычная улыбка стала бродить по его линии губ, глаза темнели под цвет небу над головой, в них теплилась жизнь. И цвет кожи стал здоровее. Китнисс не знала, что сыграло свою решающую роль, но Пит ожил. А она, так эгоистично, не смогла без него. Она шептала о прощении, о слезах на глазах, о тонких дорожках влажной соли на щеках, о боли, что вспарывает вены. Она почти молилась, рыдала по Прим, хотела увидеть маму. А он был рядом. И она все не понимала, откуда у него были силы обнимать ее, класть ее голову себе на грудь. И Китнисс успокаивалась, затихала, изъеденная думами, мыслями, болью и мороком жизни. Она чувствовала себя хрупкой, тонкой спичкой, ломающейся при любом давлении. И его глаза, окрашенные в цвет жизни, смогли дать ей силу. Она не хотела боли, крови и слез. И Пит целовал ее. Мягко, осторожно, без той страсти, которую ждешь, зато так, что хочешь жить. И лицо ее снова становилось влажным и соленым. Китнисс… И голос его такой родной, такой знакомый, что можно закрыть глаза и поверить в лучшее, в то будущее, которое всенепременно настанет. Но вот его руки снова на ее горле. Так давят, так сжимают. Пусть неосознанно, пусть всего лишь во сне. Спустя ни один год охмор все еще властен над его сознанием, вторгается в сны. Эвердин чувствует, как влажнеют глаза, как затягивает их мутная пелена. Она дергается, и пальцы на ее горле вдруг покрываются сталью, кремнием. Тогда Китнисс вцепляется в мужскую руку до боли, с силой, с каким-то отчаянием освобождает свое горло от железной хватки и поспешно скатывается с кровати, падая на пол. Поднимает голову и видит, как пальцы Пита вгрызаются в подушку, в то самое место, где только что покоился затылок Эвердин. У Китнисс дрожат пальцы, когда она касается своей шеи. Кожа горит, пылает — ощущение усиленное противной желчью горечи, осевшей во рту. Девушка надсадно вдыхает, чувствуя, как распирает грудь изнутри, и встает на ноги. Пит вытянулся на их постели. Почти умиротворенный, почти спокойный. Китнисс останавливается в дверном проеме спальни их общего дома в Деревне Победителей, которую все так именуют и по сей день, оборачивается и смотрит немое мгновение, как Мелларк спит. Рука его по-прежнему сжимает наволочку подушки. Вместо ее горла. Эвердин облизывает губы и отталкивается от деревянного косяка. Игры все еще здесь. Все еще рушат, ломают, бьют, разносят в щепки. И она чувствует лишь кровь и боль. Свою. Пита. Хеймитча. Джоанны. Энни. Даже Гейла. Гейл! Китнисс так спешно просовывает руки в рукава кофты, что ткань неверно ложится на ее плечи. Она быстро надевает простые туфли, поддевая указательным пальцем их задник, и выскакивает на улицу, тихо прикрывая за собой дверь. Стоит безоблачная, ясная летняя ночь. Звезды мигают с темного полотна неба, щурятся и подмигивают. Эвердин задирает голову, и кожа на ее горле отзывается зудом. Девушка морщит нос, трогая пальцами свою шею. Кажется, Пит оставил отметины. И горько так это осознавать. Она не боится. Ей просто плохо и больно от того, что что-то незримое и чуждое все еще сидит в сознании Мелларка, скалится, точит зубы, шипит и рвется наружу, маленький паразит, не задавленный и не расплющенный. Китнисс плотнее запахивает на себе толстую ткань и спускается по ступенькам крыльца. Подол ее ночной рубашки взлетает вверх, обнажая белые голени ног. Она быстрым шагом минует Деревню Победителей, практически не глядя по сторонам. Бояться нечего. Миротворцев давно не существует, забор из колючей проволоки выкорчевали с каменными корнями, саму проволоку утилизировали. Подошвы ее простой, даже грубой обуви ступают по гравию мягко, бесшумно. Раздается писк справа. Китнисс замирает, вглядываясь в ночь. Писк превращается в протяжное мяуканье, и на дорогу выскакивает Лютик. Старый, взъерошенный, злой и потасканный. Такой же, как и я. Кот выгибает спину, шипит, дергает ушами, топорща усы, крадется к Китнисс, и шерсть вся дыбом. Лютик напуганный постоянно. Животина уже такая старая и слабая, что Эвердин думает — кот непременно скоро сдохнет. Но он живет, ярится и так ярко напоминает о Прим. — Иди домой, — подает голос девушка и чувствует, как горло ее царапает. Все же руки у Пита сильные, и пальцы тоже. Кот пятится боком, выставляет хвост торчком, а потом вдруг припадает на передние лапы и ползком пробирается к Китнисс. Теплая, мягкая шерсть касается ее ног, и животное исчезает. Наверное, пошел домой. Эвердин стоит, хмурится. Дует холодный ветер. Девушка чувствует, как поток воздуха бросает темные густые пряди ей в лицо. Она обнимает себя руками и продолжает путь. До знакомого слегка скособоченного, но так крепко сбитого дома она добирается быстро. Гейл часто бывает в центре страны и так редко навещает родных. Его мать осунулась и побледнела. Китнисс кажется, что это из-за тоски. Муж давно почил, дети так стремительно выросли. Жизнь забрала у нее слишком много. Но женщина все равно поднимает подбородок и улыбается. По крайней мере, старается жить именно так. Мир ведь грянул, живительная сила свободы дунула в лицо. Так думают многие. Громко говорят, ходят, смеются, улыбаются и споро работают. Лишь Китнисс чувствует, как ее душит все кругом. Как руки Пита. Она уже поднимает кулак, чтобы костяшками соприкоснуться с деревом, когда взгляд Эвердин падает на окно рядом. Грязное, засаленное за долгие годы, что простояло здесь, но все еще позволяющее так отчетливо и хорошо рассмотреть комнату. К виду бедного жилища она привыкла. Пусть сейчас никто не умирает от голода и не ропщет от тяжелой работы, так просто поставить целую страну на ноги после революции и войны совсем не просто. Это трудно, тяжело. Может даже невозможно. Для таких, как она. Для победителей, для отголосков кошмарного прошлого, лишних пережитков мрачных лет. Она ведь видит, как на нее смотрят. С уважением, благоговением, любовью. И страхом. Китнисс Эвердин, Сойка-пересмешница, живое напоминание о былом величии Капитолия. Пит Мелларк не обращает на такие взгляды никакого внимания, лишь чешет нос и ведет плечами. Джоанна Мейсон скалится диким взглядом, да берется за ручку топора. Деревянную, крепкую. При ней стараются не заикаться ни о чем. А Хеймитч Эбернети литрами поглощает алкоголь, такой крепкий, такой обжигающий, что до слез на глазах. Что ему какие-то разговоры? Пустота. Ересь. Лишь Энни и Финник способны вызывать улыбку на лицах. Да и то, скорее, из-за их ребенка, из-за того, кем они оба смогли стать. Эвердин иногда смотрит и завидует. Потому что во взгляде Пита время от времени она видит чуму, яд и боль. И шепчущий голос президента Сноу все еще здесь, бьется в истерзанном сознании. Все они — живое напоминание страшного мира. Китнисс это знает. Но останавливает ее от стука в дверь картина, которую она видит. Гейл вытянулся на диване, свесив одну руку, костяшками касаясь пола. На его груди лежит женщина. Китнисс смотрит и узнает витиеватые узоры на бритой части головы зеленого цвета, светлые волосы. Крессида и Гейл. Наверное, этого следовало ожидать. Эвердин прислоняется к двери. Шею жжет. Девушка знает, что следы любимых пальцев оттаивают, растворяются в коже, сливаются с ее естественным цветом. А ей все жжет. Это в голове, это ненастоящее. Сплошные картинки и тактильные ощущения. Этого нет. Есть лишь Гейл, который перестал быть ее. Хоторон давно не ее. Он Крессиды. И с этим придется смириться. Она ведь выбрала Пита. Обманулась. Он ведь тоже не ее. Еще не до конца. Еще есть стылое, опасное чувство в его глазах. Охмор. А она ведь так хочет вернуть своего мальчика с хлебом. Китнисс Эвердин дышит тяжело и шумно, каждым позвонком сквозь тонкую материю, ощущая неровные доски двери дома Гейла. Друг ее детства вернулся домой к семье, к матери, возможно, чтобы показать Крессиде, как здесь было когда-то. Но не к ней. Не к той нескладной девчонке, которую он когда-то повстречал в лесу. Те времена давно миновали. И больно отчего-то. Но ведь так и должно быть. У каждого своя жизнь. И ее заключена в тех руках, что иногда дарят ей боль. Это ее наказание за эгоизм, за излишнюю смелость, за все те ошибки, которые она совершила. Сгорела ведь в собственном пламени, обожглась. И кожа на ее запястьях морщится складками. Та самая, огнем изувеченная на площади Капитолия. Китнисс смотрит на нее, а потом все же отрывается от чужого дома. Чужого. Девушка не хочет возвращаться домой. Там Пит. Утром он не будет помнить. Она знает. А она ему не скажет. Ни разу не говорила, что время от времени ночами чувствует его руки на своей шее. Они жмут, давят, вырывают хрипы из ее рта, сдавленные, немые. Это кончится. Она верит. Знает. И знания, идущего из глубины души, Китнисс хватает. Когда Эвердин оказывается на пороге дома Хеймитча Эбернети, дверь распахивается еще до того, как она заносит руку для стука. То ли требовательного, то ли ненавязчивого. Ее бывший ментор стоит перед ней, и его едва качает. Пьяный. Китнисс видит это. И бутылка в его руке практически полностью пустая, лишь на самом донышке плещется отвратительное пойло. — Зачем явилась? — И запах из его рта такой, что девушку мутит. Она морщит нос, и глаза ее темнеют. — Откуда ты знал, что я приду? — Я видел, как ты шастала по Деревне, — говорит мужчина и делает глоток. Китнисс наблюдает, как он запрокидывает голову, как жидкость за грязного цвета стеклом стремительно уменьшается, как Хеймитч опускает подбородок, вытирает рукавом давно не стираной рубашки влажные губы и смотрит на девушку. — Не спится, солнышко? — И что-то такое кривое в его голосе, тоне, вибрации воздуха. Эвердин молчит, лишь поджимает губы и смотрит так хмуро, практически люто. Эбернети же ленивым взглядом скользит по Китнисс. Вид у нее тревожный и такой надрывный. Это даже странно. Хеймитч видит, как в ней стало больше женского. Боль, Игры и обычная жизнь обнажили в ней то, что она с детства стремилась так спрятать, желая быть сильной и несгибаемой. Железной девочкой. А он видит ее распущенные волосы, ставшие такими длинными, ее ключицы, выглядывающие из-под плотной ткани кофты, видит ее острые костяшки, иногда еще кровоточащие, потому что она слишком часто ходит в лес. Он рассматривает очертания ее фигуры за тончайшей материей ночной рубашки. Его взрослые, слишком мужские глаза стынут на округлости ее груди, на покатых бедрах. А Китнисс не замечает. Такая упрямая, такая прекрасная и такая слепая. Ну как тут не выпить? Хеймитч оставляет дверь распахнутой и идет в дом. — Ты специально так вырядилась? — Говорит он, когда девушка закрывает за собой скулящее дерево на петлях. Мужчина уверен, что она сейчас хмурит брови в непонимании. Действительно, он же всегда был лишь ментором. Откуда ей знать, кого он вспоминает, когда видит ее? Что он чувствует, когда дерзкие, полные огня глаза, смотрят на него? Огненная Китнисс. Такой была, такой и остается. — Ну, так зачем явилась? — Говорит он, разваливаясь на старом диване и вытягивая ноги. Девушка, как ни странно, садится рядом и отбирает у него бутылку, которую он уже подносит ко рту. Хеймитч кривится, но позволяет. Когда Эвердин делает большой глоток, черты ее лица искажаются. Да, да, отвратительное пойло, он знает. — Солнышко, если ты пьешь, значит, точно что-то случилось. — Я ходила к Гейлу, — зачем-то говорит она. — У него Крессида. — И ты приперлась сюда, чтобы сказать мне об этом? Китнисс молчит, кусает губы, поднимает голову, смотря куда-то наверх, туда, где потолок и стена встречаются друг с другом. Она видит следы паутины на белой известке, видит разводы пыли и грязи. Она думает о том, что этому дому не хватает настоящей женской руки, а его владельцу — женской ласки. Странные мысли, наверное. Хеймитч одинок. И она чувствует себя такой же одинокой. Особенно в такие моменты, как сейчас. Когда пальцы Пита прошивают ее шею практически насквозь. Возможно, рано или поздно это случится. — Пит, — вдруг говорит Эбернети, и девушка резко переводит взгляд на него, — твоя шея, — поясняет он, — на ней свежие следы. — Это так заметно? — Волнуешься, что он увидит? Ответ не требуется. Они оба знают его. — Хеймитч, я не понимаю, почему это происходит. Столько лет прошло. А это все происходит и происходит. Пусть реже. Но происходит, — ее голос звенит, по-женски истерично, так тонко, словно вся сила ушла, высосали до последней капли, ничего не оставили. — Почему ты один? — Вдруг спрашивает она, поворачивая голову. Мужчина молчит, лишь ставит на пол бутылку. Стекло встречается с деревом с легким звенящим звуком. — Мейсли Доннер, — произносит он тяжело, когда Китнисс кажется, что ни одно слово больше не слетит с его губ. Эвердин хмурится, вспоминает, пытается нащупать отчего-то столь знакомое имя в своей памяти. — Ты похожа на нее, — и тогда сознание вспыхивает. Это было перед Квартальной Бойней. Они с Питом смотрели кассеты о победителях прошлых лет. Она так отчетливо, словно вчера лишь видела, помнит ту тонкую девочку, хрупкую, со странной красотой черт лица и упрямым взглядом. Умную. Трибут от Двенадцатого Дистрикта на Пятидесятых Голодных Играх, союзница Хеймитча, дошедшая на той столь прекрасной и столь ядовитой Арене практически до самого финала и умершая на руках молодого Эбернети. — Ты любил ее? — Вряд ли, солнышко, — говорит Хеймитч, — но с ее смертью я кое-что понял. Китнисс смотрит на него и не верит. Мейсли Доннер что-то значила для этого человека, была светлым пятном его жизни, безжалостно растерзанным Капитолием. Может, в те года он и сам не понимал, что чувствовал, может, не понимает и сейчас, но Эвердин видит, что говорить, упоминать давно мертвое имя, ставшее лишь прахом, ему не так просто, как он старается показать. — Мы всегда будем во власти Капитолия. Возможно, мы под ней даже сейчас. — Сейчас? — И такое неверие в ее голосе, неверие юности, еще не постигшей всего сакрального и сокровенного. — Посмотри на Пита и на свою шею, — отзывается мужчина и встает на ноги. Китнисс замолкает. Сверлит взглядом свои колени, позволяя кофте сползти с правого плеча. Когда лицо Хеймитча оказывается рядом, девушка дергается от внезапности и удивления. — Не веди себя как припадочная, — говорит он и подносит что-то к ее шее, — подними подбородок. — И Эвердин покорно подчиняется, пока он проводит ватой по отметинам на ее горле, темным и страшным. Их ведь оставили любимые руки. Она чувствует чужие прикосновения. Пальцы у Хеймитча грубые, но обращаются с ней ласково. Шершавая поверхность фаланг вызывает лишь щекочущее ощущение, а Китнисс вдруг спрашивает: — Я похожа на Мейсли Доннер? — Ты такая же упрямая и дерзкая. И сильная. И невыносимая. Девушка улыбается. Опускает глаза, когда Хеймитч убирает вату от ее горла и смотрит на мужское лицо. И тогда что-то происходит. Взгляд у мужчины темный, порочный. И странная дрожь бежит по позвоночнику. Китнисс хочет дернуться, уйти в сторону, но она просто сидит и смотрит, как чужая ладонь касается ее шеи, гладит синяки, расцветающие так отчетливо и явно, что Пит всенепременно их увидит. Хеймитч позволяет себе больше, чем положено. Ведет по женскому горлу вниз, до самой яремной впадины. Китнисс дышит надсадно, стыло и взволновано. — Я похожа на Мейсли Доннер? — Шепчет она. — Да. — И ты не любил ее? — Нет. — Мне надо к Питу. — Иди. Китнисс знает, что это неправильно, но почему-то так хочется. Всего лишь наклониться, почувствовать небритую щетину, ощутить столь незнакомую ей мужскую силу. Пит ведь мальчишка. Ее мальчик с хлебом. Ласковый, родной и бесконечно любимый. Монстр во плоти, что душит ее во сне. А Хеймитч живой, с бьющимся сердцем, горькими воспоминания и странными чувствами, которые она видит в его глазах, глубоких и слишком отчаянных, чтобы врать. Эбернети ощущает, как его губ касается легкая прядь волос, когда Китнисс Эвердин встает на ноги. Она поправляет съехавшую с плеча кофту и отходит в сторону. Мужчина склоняет голову, ладонью накрывая то место, где только что сидела девушка. Старая обивка дивана хранит ее тепло, и это жжет ему руку. — Любишь его? — Всегда, — она выпаливает это, не задумываясь, легко и просто. Потому что это правда. Очумелая, ненормальная, бесконечная правда. Горькая, как соль слез, тяжелая, как хватка его пальцев на ее горле, отчаянная, как вся их жизнь. Я люблю его. — Хорошая девочка, — усмехается Хеймитч и садится на диван. Тот под ним скрипит. Мужчина отбрасывает со лба светлые волосы и кивает на дверь. — Вали, солнышко. Наш мальчик тебя заждался. Китнисс и хотела бы понять своего бывшего ментора, этого вечно проспиртованного, настолько же язвительного, насколько и изломанного человека. Да чего-то не хватает. Он удивляет. И ей бы ненавидеть его за то, что она осознала прямо сейчас. Но отчего-то Эвердин чувствует лишь вину. Это ведь глупо, практически бездумно. Но чужие глаза не лгут. Когда девушка поворачивается к двери, она думает о Пите, о его беспокойстве, когда он проснется и не увидит ее рядом, о том, как его лоб соберется гармошкой и волнение отразится в каждой черте лица. — Девочка, — окликает ее знакомый голос, заставляя остановиться, — это пройдет. Все всегда проходит. Если найти верное лекарство, — он смеется так хрипло, почти кашляет. Когда Китнисс закрывает дверь с обратной стороны, последнее, что она слышит — это звон бутылок. Китнисс Эвердин возвращается в свой дом в Деревне Победителей и скидывает обувь, ступая босыми ногами по деревянным доскам и мягкому ворсу ковра. Она кидает кофту на одно из кресел в гостиной, а потом тихо поднимется наверх. Толкает дверь в спальню и видит Пита. Мелларк спит, но пальцы его больше не сжимают наволочку ее подушки. Первые лучи солнца просятся в окно, а Китнисс юркает в постель и совершенно бесстыдно, не боясь разбудить, прижимается к чужому жилистому телу. От Пита пахнет хлебом, травой и чем-то еще, таким знакомым и теплым, что она закрывает глаза. Проходит несколько мгновений, и мужские руки сжимают ее, прижимают к телу. И тогда Китнисс понимает. Хеймитч прав. И она постарается. Поэтому когда Мелларк открывает глаза, он чувствует вкус ее губ на своих губах. Китнисс Эвердин продолжает верить. Как верила всегда.