Улей

Раздраженно ковыряю носком темно-зеленой сандалии серо-желтый песок с мелкими камушками. Струйки легко затекают меж ремешков и бегут по пальцам. Щекотно. Можно представить, что сижу на пляже. На берегу океана. Рядом стоит пиратский корабль, а ветер треплет черные паруса… — Бу-бум! — раздается над ухом детский голосок, разбивая иллюзию. — Бум… Зло кошусь на кудрявую макушку брата, что перевернул грузовичок, высыпав песок, и теперь ударяет перевернутой машинкой по кучке, комментируя звуки ударов. Моей машинкой. Правда, я из нее уже вырос. Хотя все равно жаль игрушку. Уже колесо потерялось. Неряха. Наверное, в деда пошел, который умудрился даже очки свои раздавить. Такой же, как бабушка говорит, свин. Ветер треплет светлые кудри. Хочется отвесить ему подзатыльник. Аж руки чешутся. Сильнее вцепляюсь в теплый от солнца бортик песочницы, на которой сижу, сдерживая порыв. Потому что если это чудо-юдо разревется, прибежит мама и будет ругаться. А злить ее не хочется. Остается сидеть и терпеть. Солнце немилосердно печет спину. На голове белая панамка спасает от летнего светила. Моя старая, детская и смешная. Мама заставила надеть, чтоб не получил солнечный удар, пока гуляю с Павликом. Хочется сорвать с головы и зарыть в песок, спрятать, как собака косточку. Зачем с ним гулять?! Уже большой! Скоро шесть будет. Я в его возрасте уже в песочке не играл! Кораблик вместе с дедом мастерил. А этот… — Мама, смотри: каша! — раздается с другой стороны песочницы девчачий голосок. Кошусь, видя, как девочка лет трех в голубом платьишке показывает формочку с песком женщине, сидящей на скамеечке напротив. Рядом с ней сидит еще одна тетя и покачивает коляску, в которой спит ребенок. Одни мамы. И я. Как нянька. Остро чувствую себя лишним. Я - пират, собирающийся в дальнее плавание. С досадой пинаю песок. Случайно выкапываю носком сандалии ракушку. Коричневый бочок блестит. Наклоняюсь и заворожено поднимаю. Папа говорит: если поднести к уху, то можно услышать шум моря. Хочется проверить. Ракушка маленькая и красивая. Видны черные полоски, что идут по середине спирали. Створка запечатана. Неужели в ней кто-то живет? Ни разу не видел моллюска. Он такой, как улитка? С «рожками»? Трясу ракушку, но «дверца» не желает открываться. Вытряхнуть бы слизня оттуда и послушать шум моря… Дико хочется на море. На наше «море». Оно совсем, как настоящее. Створка гладкая и блестящая, и такая плотная, что не желает выпускать жителя. Раздражает. Любопытство перевешивает. Надавливаю кончиком большого пальца на «дверь», ломясь внутрь. Створка сухо трескает и палец проваливается в пустоту. Труху легко сдувает теплый порыв ветра. Ощущаю разочарование. Неуловимый житель так и остался загадкой. Когда-нибудь обязательно разгадаю, кто там живет. Кто там всем заправляет. Для уверенности трясу сильнее, надеясь вытряхнуть кого-нибудь, но ракушка пуста. В предвкушении услышать морской шум подношу к уху. Она маленькая, вряд ли что услышу, но надежда страшная сила. Прикрываю глаза, отрешаясь от реальности и звуков игровой площадки. Шорох. Тихий и еле уловимый. Как будто что-то волокут по палой листве. Кругами. Снова и снова повторяя одну ноту. Ритмично. Чем больше вслушиваюсь, тем сильнее ощущаю странный ритм. А еще пощелкивания. Сухие и далекие. Такое чувство, что заела пластинка на старом дедушкином грамоффоне. Иголка дошла до конца и бегает по черному кругу, где только шипение. Становится не по себе. Но не могу оторваться от вслушивания в странную мелодию. Есть в ней что-то пугающе завораживающее. Глубокое и чуждое… Удар ладонью в плечо выводит из оцепенения, заставляет вздрогнуть и выронить обратно в песок раковину, которая на миг кажется больше и темнее. — Ромка водит! — неожиданно раздается над ухом пронзительный голос Темы. — С ума сошел?! — огрызаюсь на товарища, резко обернувшись и потирая плечо. — Так подкрадываться. Смеется весело, сияя прорехой меж зубов, и повторяет: — Ромка вода! Ай-да, от Ромки! — Да какое «ай-да»?! — возмущаюсь, видя, как к песочнице подбегают остальные: Шурка, Киря и Леха. У Лехи в руках большая белая с ромашками тряпка. — Я тут за братом смотрю. Киря, взлохматив и без того растрепанные волосы, сообщает: — Леха простынь спер с соседских веревок! Бежать надо, пока не запалили! Сегодня же большое путешествие, забыл?! — Да не забыл! Просто… — не знаю как сказать, что не могу сейчас пойти с ними, так как мама велела присматривать за Павлушей. — Просто… — Просто он снова нянька, — заканчивает рослый Шурик. Заводила. Третьеклассник. Его слово самое весомое и презрение в голосе лидера ранит. Унижает. Я и так единственный первоклашка в команде. Второклашка точнее, но это не многое меняет. Могу вылететь из компании, как дважды два. Приятно дружить с крутыми ребятами двора, а тут вся дружба насмарку из-за мелкого! Зло кошусь на Павлика, не зная, как поступить. Ребята ждать не будут — это точно. Ведь еще надо успеть парус поставить. — Не нянька! — поднимаю на лидера с вызовом взгляд, уже приняв решение. — Просто свежим воздухом сел подышать. А вообще вас ждал! Даже сам поверил во вранье. Улыбнулся самодовольно, что так ловко выкрутился. — Тогда пошли, — прищуривается рыжий Шурка. — А ножик взял? Теряюсь. Вот ведь незадача. — Ножницы только, — виновато опускаю взгляд. — Не нашел. Папа куда-то дел… — «Папа»! — передразнивает Темка. — Что это за пират с ножницами?! — Зато ими парус удобнее вырезать будет! — нахожусь, чувствуя пристыженность. — Да, ну его, — выплевывает Леха, обычно молчаливый и высказывающийся только по делу. Белобрысый широкоплечий паренек, тоже третьеклассник и ровесник Шурки. — Пусть в песочек играет. С карапузами. Вспыхиваю тут же и вскакиваю с бортика. — Я тут не играю! Сейчас же иду с вами! Только… Снова кошусь на брата, который ползает на карачках по песочнице, толкая грузовичок с песком по барханам и при этом пыхтя, как паровоз. Становится дико стыдно, что в таком возрасте Павлик так глупо себя ведет, позоря меня перед ребятами. Пацаны одаривают насмешливым взглядом и поворачиваются в сторону стройки, что лежит за домами и магазином. Накатывает отчаяние. Оказываюсь меж двух огней: выговор от матери, если оставлю брата одного или потеря друзей и настоящего похода под парусом в роли юнги на пиратском корабле. Думаю недолго и последнее перевешивает. Ничего с Павлушей не случится. Тут взрослые тети сидят и за ним присмотрят. Неужели им трудно будет? Что за своим, что за чужим смотреть — одинаково. Приседаю на корточки перед братом, который не замечает меня, играя с машинкой. Желтую футболку уже успел чем-то измазать и мама теперь отругает меня, что не досмотрел. Вот же свиненыш. — Павел, — говорю сурово, подражая голосу отца, который обычно сообщает таким тоном важные вещи. — Я отойду ненадолго, а ты сиди тут и играй. Останавливается и поднимает взгляд. Глаза голубые, как летнее небо. Сразу вспоминается бабушкино восхищенное: «Как ангелочек!». Будто я не ангелочек. Хотя, наверное, все-таки нет. — А куда? — спрашивает с любопытством, снова высыпая песок из кузова машинки. Появляется желание досадить, отомстить ответом за то что заставили гулять с ним, за то что родители любят его больше, чем меня, за то что… да за все! — В путешествие отправляюсь! — нагло хвастаюсь. — На пиратском корабле! Сегодня стану настоящим юнгой и найду сундук с золотом! А еще совершу переправу через океан. Самый настоящий! А ты тут будешь сидеть и играть в песочнице. С карапузами. — Я тоже хочу! — требовательно ударяет кулачком по кучке песка. — Хочу пилатом! — Мало ли что хочешь, — с превосходством усмехаюсь. — Ты еще даже в школу не ходишь, а пиратам надо считать уметь, иначе свое золото не пересчитаешь. А еще писать. Вдруг окажешься на необитаемом острове и придется сообщение в бутылке отправить? Иначе не спасут! — Хочу! — снова выдыхает брат и отпихивает прочь машинку. — Возьми! На вид как ангелок, а характер полная какашка. Избаловали ребенка. Надо исправлять. Не сдержавшись, показываю язык и не оглядываясь, устремляюсь прочь из песочницы. Под ногой что-то противно хрустит. Опускаю взгляд и вижу раздавленную ракушку. Странно, но теперь в осколках поблескивает что-то склизкое. Тянется от сандалии вязкими, блестящими нитями, отливая перламутром. Б-р-р! Раздавил-таки загадочного жителя раковины. Появляется неприятное ощущение, что совершил нечто непоправимое. На миг становится не по себе. Но мысль, что надо спешить за ребятами, торопит и заставляет забыть о какой-то никчемной раздавленной ракушке. Перепрыгиваю бортик песочницы и устремляюсь вслед за удаляющимися силуэтами друзей. Солнце радостно играет бликами на листве, отражается в окнах домов, обещая жаркий день. Волосы весело треплет ветер. Где-то потерял панамку или сам оставил ее на бортике песочницы — не помню, но только рад этому. Лечу вперед, наслаждаясь бегом и погожим деньком. Ускоряю бег, но странное дело, почему-то не могу догнать товарищей. Вижу, как их спины мелькают среди зелени, в тени между стеной дома и магазина, заворачивая к стройке. Но никак не получается приблизиться, сократить расстояние. Накатывает ощущение, что бегу по колено в воде. Возникает смутное беспокойство. Выкрикиваю имена друзей, прошу, чтоб подождали. Но не слышу собственного голоса. Приятели не оглядываются и продолжают движение. Скрываются в кустах. На горизонте виднеется огромный недостроенный кирпичный дом и подъемный кран. Пустоты оконных пролетов равнодушно ожидают, когда их заполнят стекла-глаза и внутри зажжется электричество, наполняя здание жизнью, превращая в муравейник с жителями-людьми. Время, словно замедляется и через пространство приходится продираться. Оно вязкое, тормозящее. Кажется, проходит вечность, прежде чем оказываюсь у деревянного забора. Нахожу доску, которая не приколочена внизу. Отодвигаю в сторону, протискиваюсь в щель и оказываюсь на территории стройки. Выходной день. Работы прекращены. Никого. В том числе и друзей. Накатывает беспокойство. Ах, да! Конечно, они же на берегу котлована! За весну в яму натекло много воды и теперь получился настоящий пруд. А еще мы нашли деревянную подставку под кирпичи или какой-то другой стройматериал, что валялась недалеко от крана, и сделали из нее плот. Понятно, что ребята сейчас прилаживают к ней парус. И обязательно пиратский флаг! Бегу в сторону «моря», но поднявшись на пригорок, вижу темную гладь воды. Наш «корабль» замер по середине. Парус из смешной простыни с ромашками на палке, завалился на бок и край покачивается на воде. Никого. Накатывает тревога. Остро ощущаю неправильность происходящего. Когда они успели поставить парус? Почему меня не подождали? И почему плот на середине? Они же должны были спрятать его в кустах у забора! Сбегаю по самому пологому склону к воде, зову ребят, но в ответ тишина. — Куда вы делись?! Почему не взяли с собой в путешествие?! Почему уплыли без меня?! Почему?! Хочется зареветь от обиды. Только сейчас замечаю, что солнце скрылось за тучи. Не сразу доходит, что наступил вечер. Который сейчас час? Почему так долго добирался до стройки? Вот же копуша! Ребята уже наигрались и наплавались вволю, а я опоздал! Опоздал и пропустил все самое интересное. К горлу подступает горький комок. Всхлипываю, жалея, что упустил такое приключение. Медленно бреду по берегу. Вдруг натыкаюсь взглядом на серую сандалию, что плавает у кромки воды, перевернувшись вверх подошвой. Мгновенно узнаю. Брата! — Нет, — выдыхаю, леденея. — Нет, нет, нет… Твержу, как заклинание, отрицая произошедшее. Начинаю пятиться в ужасе от воды, взбираясь на склон. — Я не мог так опоздать! Не мог… С отчаянием понимаю, что произошло непоправимое. — Павлик! — кричу, всхлипывая. — Ты где?! Где?! В ответ тишина. Не слышно ни плеска воды, ни шороха ветра. Ничего. Тишь. Абсолютная. Зловещая. Мертвая. — НЕТ! Пожалуйста… Тело сотрясает всхлип. Чувство вины накатывает удушающей волной. На глаза наворачиваются слезы. Жалости к себе, к брату и страха перед родителями за непоправимую оплошность. Не верю, что ничего нельзя изменить! Его еще можно спасти! Только надо найти товарищей, которые помогут, которые вытащат. Которые исправят мою ошибку. — Тема! Шурка! Вы где? — срываюсь на отчаянный зов, разбивая тишину, но вновь не получаю ответа. — Леха! Киря! Затем осеняет, куда ушли ребята. В недостройку играть в прятки! Точно! Бегом туда! Поднимаюсь на холм. Но прежде, чем покинуть око котлована, оглядываюсь, слепо надеясь увидеть брата стоящим на плоту и в приветствии помахивающего мне рукой. Вода почти черная из-за сгущающихся сумерек. Густой лиловый оттенок различается в редкой ряби. Пустой плот покачивается, полоща в толще край паруса. Брата нет. Только от кромки воды вверх на берег тянется цепочка маленьких следов. Отчетливо видно на правой ноге контур стопы и отпечатки пальцев, показывая, что одна нога ребенка не обута… Ужас леденящей волной сдавливает горло. Сознание не желает принимать увиденное. Тихо охаю и устремляюсь прочь. Не помню, чтоб бегал так быстро, но буквально лечу к недостроенной громаде здания, ног под собой не чую. У подъезда без двери замираю. Не нравится мрачное здание. Но друзья должны быть там. Обязаны. Прислушиваюсь и где-то наверху различаю голоса приятелей. От сердца тут же отлегает. Значит, порядок. Они там. Теперь быстренько поднимусь и попрошу помощи. Все вместе мы спасем брата. Исправим прошлое и все будет хорошо. История закончится иначе. Смеркается. День почему-то тает стремительно. Поднимаю голову и смотрю в небо. Низкие темно-лиловые облака заволокли все. Предгрозовые и зловещие. Небо хмурится, словно недовольное моим поступком. Вновь накатывает чувство вины и скапливается в горле тугим комком. С трудом сглатываю. Ныряю в здание. Бегу вверх по ступеням. Прислушиваюсь, но голоса замолкают вдали, разбегаются эхом и быстро теряю направление. Запыхавшись, останавливаюсь на втором этаже. Озираюсь в полумраке. В пролеты окон просачивается серо-фиолетовый свет. Озаряет надпись на стене: «Мы на пятом». Написано черным углем. Вспоминаю, когда играли в прятки, мы писали лже-подсказки, чтобы запутать водящего. По игровой логике, товарищей не должно быть на пятом, но почему-то верю, что фраза истинна. Потому что сейчас не игра. Кидаюсь вверх по лестнице. Перил нет, их еще не успели установить, но это не важно. Тороплюсь, перепрыгивая через ступеньку. Боюсь опоздать и не спасти Павла. Кругом кладки кирпичей, какие-то доски, у стен ведра с краской или лаками, что-то большое накрытое клеенкой. Не замечаю, несясь на нужный этаж. Цифра «5», нацарапанная черным, возникает внезапно на стене напротив, как только одолел лестничный проем. Запыхавшись, останавливаюсь. Озираюсь и прислушиваюсь. Никого. — Эй! Здесь есть кто-нибудь?.. Никакого ответа. Значит друзья спрятались. «Их просто надо найти и все!» — приходит логичное объяснение, гасит страх и побуждает к действию. Все будет хорошо. Надежда еще греет душу. Бегу в правое крыло здания. Мимо мелькают пустые дверные проемы. Чувствую, что товарищей в квартирах, залитых вечерним сумраком, нет. Если и есть, то где-то впереди. Коридор внезапно заканчивается окном. Жутковатым проемом в лиловую бездну. На мгновение появляется безумный порыв прыгнуть навстречу. Сдерживаюсь, гоню прочь наваждение. Осторожно подхожу. Опускаю ладони на шероховатые кирпичи подоконника, еще хранящие тепло недавнего солнца. Смотрю на мир за стенами дома. Он обрывается забором стройки. Вдали еще виднеются темные очертания тополей, но лиловая дымка поглощает их. Возникает неприятное ощущение, что кроме этого пяточка стройки ничего больше не осталось. Остальной мир растворился в предгрозовом мареве. Оказался пожран им. Но понимаю, что этого просто не может быть. Где-то обязательно есть люди, с которыми все хорошо, которые не знают об этом месте, которые просто сейчас увлеченно смотрят телевизор или умиротворенно пьют чай, размышляя о мирских проблемах или мечтая, или не думая ни о чем. Да, так обязательно где-то есть. Потому что допустить мысль, что там — за забором — любой дом теперь напоминает пустотой недостройку, слишком страшно. Затем бросаю взгляд на черное пятно пруда с тайной надеждой. Плот так же сиротливо замер в центре. Пустой. Я спасу тебя, брат! Спасу. Даже если уже слишком поздно. Надо торопиться. Надо найти помощь. Тяжелая капля прочерчивает пустоту за окном, возвещая о начинающемся дожде. Поворачиваюсь и бегу прочь. Шаги гулким эхом разлетаются по коридорам. Только мои. Вот и лестничная площадка. Теперь в другое крыло? Делаю несколько шагов и останавливаюсь, привлеченный корявой надписью на кирпичной кладке. «Мы на третьем». Не задумываясь, спешу вниз по лестнице. Вот и нужный этаж. — Парни, где вы? Тишина режет уши. Закрадывается зловещая мысль, что здесь что-то не так. — Да где же все?! Бегу к квартирам, кричу, но вторит только эхо. Тревога начинает точить душу. — Вылезайте! Мне нужна помощь! Я не играю! Всхлипываю. Становится страшно. Друзей на этом этаже нет. Возвращаюсь к лестничному пролету. Замираю, заметив на стене неровно нацарапанную надпись. «Ищи нас на восьмом» Секунду назад ее здесь не было! Кто это оставил?! — Эй! Ты где?! Озираюсь, но коридоры пусты. Перечитываю. На восьмом… Восьмом?! Но здесь же только шесть этажей! Седьмой не достроен. Их не может быть восемь! Неприятная волна мурашек бежит меж лопаток. — Чьи это шутки?! — кричу, но голос дрожит. Затем понимаю: это не розыгрыш. Правда. Теперь здесь восемь этажей. Вполне могли достроить за неделю еще один. Мы же только на выходных сюда приходили. Что ж, проверим. Поднимаюсь легко, быстро. Страх за брата и за себя подгоняет. Действительно, здесь уже восемь этажей. Но лестница убегает выше. Это настораживает. С любопытством подхожу к краю площадки и смотрю вверх. Тело обдает холодом. Ввысь уходят ряды лестниц. И просвета — неба — не видно. Они теряются в темноте. Выше может оказаться с десяток этажей. Или пятьдесят. Или… бесконечно. Бред какой-то! Отшатываюсь от края. Обнимаю плечи. Зябко. Точно помню, что пока бежал к зданию, видел шесть этажей! Седьмой только начали! Дом, словно вырос за считанные минуты, что пребываю в нем! Безумие… или правда? Надо найти товарищей и бежать отсюда! — Эй, где вы?! — выкрикиваю, забегая в коридор. Пусто. Сквозь проемы дверей гуляет ветер. Прислушиваюсь. Ни голосов, ни шагов. Только на улице различается шум начавшегося дождя. Оглядываю стены в поисках подсказки. Нахожу на правой стене. «Киря там». И рядом стрелка вверх, как восклицательный знак. Где? На девятом? Затем замечаю еще одну странность. Надпись написана намного ниже, чем предыдущие. Как если бы писал карлик. Или ребенок. Или тот, кто намного ниже меня ростом. Настораживает. Подхожу ближе и замечаю ниже стрелки отпечаток детской ладошки. Сырой ладошки, оставленной на белой поверхности кирпича серым пятном. С потеками. Словно ребенок только что вымыл руки и забыл вытереться. Или искупался… Холодею. Догадка маячит где-то на краю сознания, но осознать слишком страшно. Нервно ежусь и вновь возвращаюсь к лестнице. Надо проверить. Чувствую: надпись не врет. Поднимаюсь по ступеням и замечаю, что дождь за стенами перешел уже в ливень. Только шум падающих капель какой-то странный. Тяжелый, даже кажется хлюпающий. Становится не по себе, но гоню панику прочь. Главное найти друзей и спасти брата. Тогда все будет хорошо. Когда последняя ступенька пролета остается позади, взгляд натыкается на стрелку на стене, указывающую влево. Значит, туда. Коридор теряется вдали. Не помню, чтоб он был такой длинный. В растерянности останавливаюсь. — Кирюха, ты где? — кричу. — Сколько можно прятаться?! Игра зашла слишком далеко. Вдруг на плечо падает мокрая капля, заставив вздрогнуть и остановиться. Смахиваю или точнее размазываю ее. На предплечье приземляется другая, холодя кожу. Да, что же это?! Потолок протекает?.. Задираю голову и взгляд упирается в покачивающиеся подошвы полосатых кед. Узнаю сразу, что Кирюхи и не могу сдержать вскрик. Отшатываюсь в ужасе. Взгляд прикован к контурам, покачивающегося под потолком, тела друга. Сомнений нет, что мертв. Радуюсь темноте наверху, что не могу рассмотреть лица несчастного. Тело подвешено за шею на кусок провода, так и не протянутой здесь до конца проводки. Конец свешивается на грудь изогнутой, кривой линией и покачивается вместе с трупом. Кирю кто-то повесил, безусловно он не мог сделать этого сам! Но кто?.. С повешенного стекает вода, словно он случайно попал под ливень. Не хочу знать! Надо найти остальных. Теперь понимаю, почему они спрятались и молчат. Кого бояться. Сердце стучит, как бешеное. На стене, напротив тела, замечаю надпись. Так же низко нацарапанную. «Он не захотел со мной играть». С трудом сдерживаю крик и несусь прочь. В подъезде торможу, пораженный увиденным. На лестницу не попасть, потому что проход наглухо заложен кирпичом! Раствор застыл и не похоже, что кладка свежая. Но как минуту назад поднялся?! Ударяю ладонями в стену, но она не поддается. Смотрю на свои руки и замечаю еще одну странность. Они мои, несомненно, но это больше не детские ладошки. Это кисти взрослого. Нервно дрожат. Оглядываю себя, пораженный догадкой. Мне больше не восемь. Давно не восемь. Но когда успел вырасти?! На ногах те же сандалии, темно-синие штанишки и футболка, напоминающая матросскую тельняшку, которую сегодня специально надел, готовясь совершить морское путешествие на пиратском судне. Точнее на дощатом плоту через «лужу» в котловане. Только почему одежда до сих пор в пору? Выросла вместе со мной? Нервный смешок срывается с губ. Наверное. Иного объяснения не нахожу. Надо найти другой путь и отыскать товарищей. А потом убираться отсюда. Бегу в противоположное крыло здания, но оказываюсь в тупике. На кирпичной кладке чернеет послание. «Леха на 17. Спорим, я успею раньше?» От торопливо нацарапанных букв веет могильным холодом. Передергивает. Спешу отыскать лестницу. Но знать бы еще где… Залетаю в первую попавшуюся квартиру. Чуть не спотыкаюсь о наваленные доски. По середине комнаты стоит прикрытый брезентом ящик. А на нем замерла фотография в черной рамке. Надо бы повернуться и уйти, но любопытство перебарывает. Любопытство кролика перед удавом. Подхожу, беру и подношу к глазам. На меня смотрит белокурый мальчик. Улыбается беззаботно. В глазах застыли блики весеннего солнца. Это фото было сделано на его пятый день рождения. Черная рамка пугает. Укоряет. Вспоминаю, что это фото смотрит сейчас с его памятника. На глаза наворачиваются слезы. Рамка падает из ослабевшей ладони и приземляется на пол. Стекло гулко трескает, пустив паутину трещинок на фото, перечеркивая родное лицо. — Я не виноват… Прости, Павлик… Я был плохим братом. Опускаюсь на колени перед ящиком и закрываю ладонью лицо. Слезы текут сами собой. Душу раздирает чувство вины. Вины, которую невозможно загладить или умалить. Потому что простить меня давно некому… — Я виноват даже в том, что забыл тебя… Это не несчастный случай. Я виноват, что не остался с тобой… Тогда все было бы иначе. Все… И я не очутился бы здесь. Отираю слезы, чувствуя себя разбитым, раздавленным. Непрощенным. Проклятым. — Ты ведь простишь меня, брат? — смотрю на разбитое фото с надеждой. Но мальчик нем. Улыбка навечно застыла на прямоугольнике бумаги. Сейчас кажется жестокой, насмешливой, мситительной. — Я не могу так больше, — снова тело сотрясает всхлип. — Не могу… Забывать, улыбаться, любить… Жить, как будто ничего не случилось… Отпусти! Хватит! Оставь меня в покое! Последние фразы выкрикиваю, срывающимся голосом. Тишина. Только где-то во дворе капает дождь. Плачет, как я. Надо мной. — Хватит! — снова кричу. Вскакиваю и смотрю гневно на кусок брезента. В отчаянии. Не нравятся очертания того, что он скрывает. Поддаваясь порыву, хватаюсь за край и сдергиваю полог. Охаю и в ужасе отступаю. Это никакой не ящик. Это маленький черный гроб. Точно такой же, в котором хоронили брата. А может, тот же самый… Начинает мелко трясти. На лаковой поверхности нацарапана надпись детским неровным почерком: «Ты — убийца». Вцепляюсь в волосы и срываюсь на крик. Эха нет. Только отвратительно хлюпающий звук дождя, который кажется издевательским смехом.