Улей

Я виноват. Теперь понимаю, зачем я здесь. Это наказание. Кара за непоправимую ошибку. Мой личный ад. Вечность страданий. Расплата. Справа что-то хлюпает и начинает похрустывать, разбавляя тьму светом, которому никогда не стать солнечным. Кажется это трещат доски подо мной, что держат на плаву, не дают провалиться в пучину безумия. Но деревяшки ломаются. Плотина рушится. Воды того, что лучше не помнить, вырываются и смывают все на своем пути, оставляя горький вкус скорби. Щупальца выкатывают на мягкий пол. Отмечаю краем сознания, что больше не в шевелящейся «утробе». Не испытываю облегчения. Безразлично, где я. Вспоминаю непоправимое и не могу сдержать слез. Перекатываюсь на живот, утыкаюсь лбом в согнутые руки, тело сотрясают рыдания. Всхлипываю, искренне жалея, что щупальца подхватили и не дали разбиться о дно живого колодца. Не подарили вечное забвение. — Зачем так убиваться? — кто-то касается плеча, явно опустившись рядом. — Один раз не получилось, бывает. Как говорят, первый блин всегда комом. Но у тебя есть еще шанс на годный. Когда подошел Марк, даже не расслышал. Мир вокруг перестал существовать. Воскресшее прошлое затмило все. — Больше нет, — произношу и вытираю ладонью слезы, отвернувшись. — Его больше нет… — Не драматизируй, — начинает гладить по голове, как маленького, пытаясь успокоить. — «Завтра» на свежую голову попробуем. Вместе. Все хорошо будет. — Да, нет же! — вскидываю лицо, сбрасывая его ладонь, смотрю на друга, присевшего рядом. — Никогда не будет! И я не про подъемы говорю. — А про что? — любопытствует Марк, видя, что молчу. — Про… брата, — слово режет слух. Очень давно не произносил его и не произнес бы столько же. Катаю на языке, обжигаюсь и с горечью проглатываю. Всхлип подавить не удается. — Чьего брата? — не понимает собеседник. — Моего. Павликом звали, — поясняю, готовый рассказать все, ибо ноша памяти стала неподъемной. — Павликом? — переспрашивает удивленно. — Брат? У меня же не… — шепчет и рассеянно чешет лоб. — Почему раньше не рассказал, что у тебя он есть? — Повода не было. А вообще, только сейчас про него вспомнил. — Это как? Тяжко вздыхаю. — Есть вещи, которые лучше спрятать в темном чулане и забыть. Повезет, если навсегда, — смахиваю со щеки слезы. — Мне не повезло. Снова нашел «потеряшку». Малодушно отнекивался от прошлого все эти годы. От болезненных воспоминаний. Легче забыть, чтоб не будить чувство вины. Перед родителями. Перед братом. Перед собой… Он утонул из-за меня. Марк ложится рядом и обнимает за плечи, прижимается участливо, ободряюще. — Расскажи. Не держи в себе. Станет легче, — советует. Сдаюсь. Плотина уже рухнула. Хочу рассказать, но начинаю не сразу. Несколько секунд собираюсь с духом. — Я никому этого не говорил. Никто не знает. Только мама с папой. Мы сменили местожительство почти сразу после произошедшего. Новая квартира, другая школа и одноклассники, которые не в курсе. Которые не обвинят, не напомнят… Родители сказали, что сделали это для меня. Но после понял, что и для себя тоже. Неизвестно еще для кого больше. Они любили Павла сильнее меня, а я его у них отнял… Ты не представляешь, как тяжко это было сознавать! Косые взгляды, вздохи, недосказанные сравнения: «А брат бы учился лучше; а Павлик подарил бы маме на день рождения именно то, о чем она мечтает; братик вот этого бы не сделал…» Он достоин любви, а я — из жалости. Это невыносимо! Невыносимо было жить, постоянно ощущая вину. Я пробовал искупить ее, пытаясь стать таким, каким мог бы стать брат, но они всегда оказывались недовольны. Похвала или одобрение были редки. Зато они опекали меня, ой, как опекали! Особенно от воды. Не записали в бассейн в третьем классе, на даче папа засыпал колодец за домом, на речке разрешали плескаться исключительно у берега. Но я вообще не плавал: боялся. Надо мной смеялись одноклассники, обзывая трусом. Были правы. Я лет до четырнадцати с оторопью влезал в ванну мыться, потому что страшился, что из сливного отверстия… короче, не важно. Мне и кошмары снились. Долго, — делаю паузу, собираясь с духом продолжать, вытираю еще струящиеся слезы, нервно провожу пальцами поперек лба. — Но я никому не поведал, чего боялся на самом деле. Не самой воды — брата, который прячется на дне и только и ждет, чтобы утащить меня и утопить. Отомстить… Да, это бред. Мертвецы не оживают, все это детские фантазии. Но избавится от них было очень трудно. Справился только годам к двадцати. Призрак брата ушел. Я научился плавать, даже начал получать от купания удовольствие. Но только, где вода прозрачна. От фобии не удалось избавиться полностью: я ни за что не буду купаться один. Плаваю только в компании: с друзьями или с женой и сыном. Не люблю воду. До сих пор, хотя на людях тщательно скрываю страхи. Стоило бы к психологу обратиться, но даже ему не хотелось рассказывать о трагедии. — Понимаю, — участливо замечает Марк и выпускает не человечески длинный язык, касаясь им моей щеки, то ли участливо, то ли успокаивая, то ли еще что. — Не веди себя, как молчун, — отворачиваюсь, не давая себя лизать. — Извини. Случайно вышло. Продолжай. Вздыхаю. — Я не любил брата, — да, что там! — терпеть не мог. Страшно ревновал к родителям, готов был подарить его любому, кто говорил с наивной завистью: «Как здорово, когда у тебя есть младший братишка!». Павлик был невыносим. Капризный, неуправляемый, шумный. Я не в пример был тише и спокойнее, никогда ничего не ломал. Но ругали, как правило меня, потому что я старше. Павлик это быстро просек и начал нагло на меня врать после проказ. Родители почему-то верили ему, а не мне. При этом постоянно заставляли присматривать за этим обалдуем. В день трагедии пошел с ним гулять, не удержался и оставил без присмотра. Побежал играть с ребятами на стройку. А Павлик, оказывается, потопал следом. Мы катались на плоту через котлован. Сами плот строили, точнее заводила наш — Сашка — с приятелями. Я на подхвате был, потому что младше. Ответственную работу не доверили, но все равно гордился, что принимал участие в работе. Плот крепкий вышел, мы все на нем стояли и он почти не забирал воды. Весла сколотили из досок, грубо получилось, но грести можно. Даже парус смастерили. Все было бы отлично, если бы не оставили на воде плот. Обычно после игры мы утаскивали его в кусты и прислоняли к забору. Но в выходной день на стройке никого не было, да и мы хотели вернуться еще покататься, потому не вытащили на берег, только привязали к колышку. Убежали в недостройку играть в прятки. Мне, как самому младшему, постоянно выпадало водить первым. Пока считал в одной из комнат, случайно увидел в окно брата. Он стоял на плоту. Как он не заплутал в бурьяне у забора и нашел нужную доску, чтобы пролезть, остается загадкой. Хотя он мелкий, мог проползти под воротами на стройплощадку. Испугался, что Павел попортит плот и подставит меня перед ребятами, кинулся на улицу, чтобы прогнать, но опоздал. Не знаю, как братик сумел развязать веревку, или колышек, вбитый в берег, выпал под порывом ветра. Парус мы не сняли, больно муторно было его прикреплять. Когда подбежал к котловану, Павлик был уже на середине. Я растерялся, начал ему кричать и просить подплыть ближе. Но он стоял и улыбался, что дико раздражало, потому что я боялся, что ребята прибегут, а брат угнал их плот на середину котлована. Обсмеют с ног до головы. Я стал показывать рукой Павлу, как надо грести, чтобы плыть. Ветер, как назло, утих и не мог вынести плот к берегу. На плоту валялось весло, и я показал на него пальцем, повторил несколько раз, но брат понял неправильно: наклонился к краю и рукой начал плескаться в воде. Ему было пять, а я требовал от него слишком многого. Внезапно он перевалился через край и ухнул в воду. Молча и страшно. Скрылся под темной водой с тихим плеском. Я стоял и ждал, что он начнет барахтаться, кричать. Но он не всплывал. Я стоял и думал: показалось мне или там правда был брат, настолько неожиданно все произошло. Хотя сразу понял, что случилось страшное. Надо было кричать и звать товарищей на выручку, так как сам плавать не умел. Но перепугался, что ребята отругают из-за отвязавшегося плота, и кинулся домой к родителям за помощью. Самый нелепый поступок в моей жизни. Конечно, с помощью опоздал. — Сколько тебе было? — Только исполнилось восемь. Три года разницы. Не маленький. — Ты просто растерялся, — успокаивает никогда не заживающую рану. — Взрослые не всегда могут поступить верно в критической ситуации, а ты был ребенком. Несчастный случай. — Это не может служить оправданием! — выкрикиваю и тут же тушуюсь за порыв эмоций. — Потом за брата ругали так, будто его лично утопил. Но я и мысли не допускал, что все может настолько печально закончиться, а уж злого умысла не было и подавно. Но стоит к своему стыду признаться, что когда брата не стало, обрадовался, что родительская любовь достанется только мне. Но ошибся. Братом они продолжили восхищаться, а меня одарили тяжким чувством вины. Порой допускаю неприятную мысль, что они могли решить, что я нарочно все подстроил, чтобы избавиться от ненавистного соперника. Но это не так. Во всех «радостях и выгодах» от случившегося, раскаялся еще на похоронах, когда родители горевали и плакали. Даже обычно сдержанный папа. Чувствовал себя ужасно, что стал причиной их страданий. Тоже расплакался при прощании, хотя жалел при этом маму с папой и себя, которому даже после смерти брата из-за него достается. Но это было только начало. Потом начались кошмары и фобии, призрак брата преследовал, отравляя жизнь. Даже повзрослев, я не изгнал его полностью. Он остался где-то внутри и продолжает влиять на мою жизнь. Может быть я зацикливаюсь на нем слишком сильно, потому что иногда допускаю мысль, что Лиду мог выбрать именно из-за ее сына. Не так. Точнее Стаська мог запасть в душу исключительно из-за брата. Как почти полная копия. Это страшная мысль. У него те же светлые волосы, голубые глаза, овал лица. Только взгляд другой и движения, проявления эмоций иные. Стас действительно ангел по-сравнению с Павлом. Главное, матери мой приемный сын понравился. Отец бы тоже, думаю, оценил, если бы не умер от сердечного приступа, как считает мама, из-за меня… Она, как увидела Стаса, сразу засияла. Любит его безмерно, постоянно балует, но меня в целом игнорирует. Я лишь «привези-увези». Обидно, но в то же время чувствую, что угадал с внешностью сына, могу им искупить хоть часть вины перед матерью… Глупо, конечно, стать рабом чувства вины. Неправильно. Но ничего не могу поделать. Да и вряд ли Стаська покорил мое сердце только внешностью ненавистного братца. Нет. Он другой. У него совершенно иной характер: мягкий, спокойный, добрый. Узнаю в нем себя! Он был бы идеальным братом. Наверное, все же вижу в нем не столько сына, сколько братишку, которого мой долг нянчить и опекать. То что усыновил, лишь укрепляет связь между нами. Мои права на него. Не хочу, чтобы его забрала жена при разводе. Надеюсь я… Стоп, хватит, далеко зашел в рассуждениях, сначала надо сына найти. — Найдешь, — успокаивает Марк. — Обязательно. Если он жив. Озвучивает самое пугающее сомнение и успокоение улетает. Появляется желание действовать. Вытираю высыхающие слезы и встаю на четвереньки. — Пошли искать выход, — тороплю товарища. — Мы вроде все осмотрели. Поднимаюсь на ноги и подаю ему руку. — Забыл? Не все стены облапали. Вставай. Не хотя поднимается без моей помощи. — Мы ничего не найдем, — грустно заключает. — С чего ты взял? — Чувствую, — потупляет взор. — Я здесь давно. Искал и не нашел. Ты тоже… — Если на месте стоять, то ничего не найдется! — возмущаюсь. — Хватит депрессировать. Пошли! Это хотя бы шанс. — А может не станем проверять стены? — поднимает взгляд и смотрит с мольбой. — Оставим надежду, что выход существует. Так будет легче. — Тяжелее! — отрицаю, возмутившись. — Да, что с тобой?! Ты выбраться не хочешь? — Хочу. Извини. Ты прав, — виновато разводит руками. — Просто очень надеялся, что твой побег окажется успешным. Но ты снова здесь. — У меня почти получилось! Я почти выбрался. Еще раз попробую. Только… — вспоминаю ощущение чужака и понимаю, что сегодня в трубу не сунусь, даже если привиделся. — «Завтра». Отдохну и попытаю удачу. Пугать Марка неясными предположениями не хочется. Слишком страшна даже мысль, что наверху есть реальный враг вопреки заверениям Марка о благих намерениях Улья. Хотя такими «благими» намерениями дорога только в ад. — Попробуй. Буду рад, если преодолеешь препятствия, — но в голосе радости нет. — Идем, — тороплю и шагаю вниз по коридору. — Не туда, Ром! — усмехается. — Выше. — Ой, да, — сконфуживаюсь, остановившись. — Что-то запутался. Тут все одинаковое! Марк махает рукой, указывая направление. Предлагает следовать за ним, что с нетерпением и делаю. Действовать хочется невыносимо. Бежать, рыть подкоп, царапать стены. Вылезти из собственной шкуры. Только бы не быть наедине с воспоминаниями. Только бы не думать о брате. Отвлечься. На что угодно. На сына. На побег. В следующий сполох темноты Марк исчезает в отверстии, ведущем к коконам. Перебарывая содрогание, спускаюсь следом. — А из этого молчун скоро родится, — указывает на наиболее пузатый истукан пальцем.  — Тогда не подхожу близко, — замечаю. — Больше купаний не надо. — А зря, — усмехается Марк. — Давненько не мылись. — Не напоминай! — отмахиваюсь. — Пошли быстрее стены проверять. Подхожу к самому худому кокону, кладу ладони на теплые губчатые выпуклости и нажимаю, выдавливая слизь. Мерзко, но необходимо. — Пойдем, — соглашается. Отнимаю руки и поднимаю вверх, согнув в локтях. С пальцев по тыльной стороне кисти медленно ползут вниз вязкие капли. «Мы найдем выход. Все получится. В этот раз повезет» — приговариваю, как мантру, облапывая стены. Все одинаковые, без Марка и не нашел бы, где остановились в прошлый раз. Он ориентируется в полутемном лабиринте прекрасно. Сочувствую, а не завидую. Не хочу быть здесь. Это не мой мир. Работаем молча. Не хочу говорить. Уже излил душу. Хватит. А жаловаться на судьбу не хочется. Марк, кажется, не против поговорить, но натыкаясь на мое мрачное выражение лица, не начинает разговора. Не торопится. Раздражает. Хочется быстрее найти выход, но он не открывается. Стены глухи к мольбам о свободе. Слизь не помогает. Но не хочу сдаваться, пока не обследую все. На счастье, молчунов мало и никто не лезет лизаться. Да и спешу, стараясь не встречаться с мутантами близко, чтобы не почуяли слизь и не подошли. — Ты куда торопишься? — удивляется Марк, уже больше путаясь под ногами, чем помогая. — Идиотский вопрос, — огрызаюсь. — Не представляешь, как достало здесь находиться! До смерти. — Представляю, — вытирает о стену липкие пальцы. — Последний виток остался. Даже меньше. Шансов мало. — Остановиться предлагаешь? — зло поворачиваюсь к нему. Невольно отступает на шаг, возможно увидев, как грозно блестят мои глаза в фиолетовом сумраке. — Нет, — качает грустно головой. — Продолжить. Чувствую, не верит. Совсем не верит, что выход откроет слизь от коконов. Все плохо. Может вещество другое нужно, а может выхода в стенах Спирали никогда не было. Появляется желание плюнуть и поверить пессимизму Марка. Поддаться, закрыть глаза и провалиться во мрак Улья. Но ради Стаса не могу сдаться. Будь один, может и не стал бы бороться, но сына хочу увидеть еще раз, найти, узнать, что с ним. Сжимаю зубы и продолжаю мерзкое занятие. Марк присоединяется, но нехотя. Скорее ради поддержки. Благодарен. Не смотрю на него, молча ищу выход. Хождения за слизью раздражают, оттягивают время от спасения. Зато поймал себя на мысли, что прикосновение к коконам приятно, слизь больше не вызывает отвращения. Наоборот, хочется вымазаться ею с ног до головы. Тьфу. Уже крыша поехала. Встряхиваю головой и охлопываю следующую нору. Вылезаю и прикасаюсь ладонями к стене. Безрезультатно. Никаких волн сияния. Никакого выхода. — Ром, мы это уже обследовали, — внезапно замечает Марк. В неверии поворачиваюсь. — Все? Правда? Горько вздыхает. — Да, Ром. Выхода нет. Опускаю руки. Внутри как будто что-то падает и разбивается. Надежда. Было мало шансов, что стены Спирали имеют выход, но все-таки соломинка лучше, чем пустота, за которую уже не схватишься. — Есть еще «лифт», — напоминает Марк. — Не все потеряно. — Может быть, — соглашаюсь, все еще ощущая порыв обследовать стены. Повторно. Подавленно замолкаю. Марк тоже не нарушает тишины. Она давит, сливаясь со тьмой. Живой, разрезаемой фиолетовыми всполохами, поглощающей. Безнадежной. Ненавижу молчунов. Ненавижу себя. Ненавижу Улей. Хочется процарапать вход на свободу. Но когтей пока нет. Если вообще будут. Да и помогут ли когти? Стены такие прочные… Накатывает отчаяние. Снова приходит мысль, что все бессмысленно. Пытаюсь выбраться из сосуда с молоком, суча лапками и слепо надеясь на спасение. Только вокруг темно не потому что ночь, а потому что на кувшине крышка. Тру осклизлыми пальцами лоб, оставляя влажный след. Хватит. Надо отдохнуть. Надо собраться с мыслями. Выбраться реально. Только надо понять как. Подумать и придумать. Просто нужна информация, а ее нет. Значит, надо собрать. Как-то. Методом проб и ошибок. Темная полоса сменится светлой. Обязательно. Буду оптимистом, как говорит Марк. Сегодня не повезло, повезет завтра. Благо на поиски выхода время есть. С содроганием кладу ладонь на живот. Стал больше или нет? Не понимаю. Отмахиваюсь. Отнимаю ладонь. Сжимаю кулак. Время есть. Выберусь. А теперь на боковую. Хватит на сегодня приключений. Вымотался и телом и душой. — Ты куда? — окликает Марк, видя, как поворачиваюсь и иду искать любую пустую нору. — Спать, — отвечаю уныло. — Здравая мысль. Только может поужинаем сначала? — Не хочу, — приседаю у входа в отверстие. При пробегающей волне света, молчунов внутри не замечаю. Отлично. Значит, почивать буду тут. — А я поем, — сообщает товарищ. — Ты не бойся, я быстро. «Столовка» рядышком. Не отвечаю, забираюсь внутрь. Сворачиваюсь на полу с правой стороны калачиком. Утыкаю лицо в согнутые руки. Закрываю глаза. Хочется заплакать от неудачи, но слез нет. Внутри пустота. В норе неуютно, не смотря на мягкий «пол» и тепло. Одиноко. Жутко в мире из Неизвестности. Понимаю, надо уснуть. Но сон не идет. Снова вспоминается странное ощущение чужого присутствия у входа в родильни. Не показалось, чувствую. И это был не отец. Кто или что стояло там наверху? На миг снова накатывает ощущение чужого присутствия. Только чужак не один… Их много. Выше и ниже, справа и слева. Вокруг. Везде. Приходит жуткое понимание, что помимо нас и молчунов в Улье действительно есть еще кто-то. Инопланетяне. Передергивает. Вздрагиваю, гоню наваждение прочь, пока снова не чувствую себя отрезанным от мира стенами норы. Одиноким. Сейчас это приносит успокоение. Нервно сглатываю. Если происходящее не эксперимент земных или инопланетных ученых, если это все не сон и не декорации, то вероятно мы попали в сообщество странных существ. К ним в логово. Но насколько близко им понятие «улей»? Если организация инопланетян близка к земным насекомым или нечто подобному, то перед нами могут оказаться просто животные. Обнадеживает, если они не разумны. Тогда у нас преимущество. Похитили, изменили, заперли. Заставили вынашивать своих детенышей. Им самок не хватает? Или их нет? Что же это за создания, если им для размножения нужны другие виды? Стопроцентные паразиты. Только вот, если верить Марку, чужое потомство не стремится нас убить. Просто использует в роли инкубатора. А может и изменяет нас тоже оно? Не еда причина мутаций, а именно то, что растет внутри! Переворачиваюсь на другой бок, взволнованный догадкой. Логика есть: чем дальше заходит беременность, тем менее остается человеческого. Если забеременеть повторно, то изменения продолжатся. Марк тому доказательство. Но вот если прервать цепочку, то мутации прекратятся? Было бы здорово! — Не спишь, — констатирует Марк, влезая в нору. — Из-за брата убиваешься? — Не поминай на ночь глядя! — поворачиваюсь к нему, укоряя. — А меня такая догадка посетила… — Какая? — ложится напротив и смотрит с любопытством, заинтригованный. Радужка подсвечивает фиолетовым сиянием. — Вдруг мы теряем человеческий облик из-за детенышей? Ты представь: они растут и меняют окружающую среду — наш организм — под себя. Вот прямо, как мы, свою планету. Пытаются сделать частью себя. — Скорее сам Улей пытается, его же потомство. — Да не суть! — отмахиваюсь. — Я вот к чему: если беременность прервать и больше не становиться инкубатором, то изменения могут прекратиться или пойти вспять. Как думаешь, это возможно? — Не знаю, — пожимает плечом и кладет под голову верхнюю руку, вытягивается во весь рост, благо размеры «пещеры» позволяют. — Но такие рассуждения откровенно не нравятся. Беременным здесь можно быть постоянно, значит все это время станем меняться? Бесконечно, то есть до смерти? Страшно даже представить в кого можно мутировать за столько времени! В какую-нибудь чудовищную матку при такой одержимости размножением. Б-р-р! Думать не хочу, что здесь все настолько запущено. К тому же ничего подобного наверху не встречал. Собиратель детенышей не в счет, он точно не похож на самку. — А если их в другом месте содержат? — Ты хочешь, чтобы и мне кошмары снились? — Извини, — виновато развожу руками. — Просто предположил. Хочу во всем разобраться. — Иногда проще не разбираться, а делать ноги. А сейчас лучше спать. Вижу, не хочет на эту тему говорить. То ли сам пришел к таким же выводам, то ли просто боится. И сам боюсь, но неопределенность хуже. — Марк, а если аборт сделать? — Чем? — вздыхает. — Тут все мягкое, хирургических инструментов нет. Говорил же уже. — А если аналог найти? Смастерить. — Из чего? — обводит рукой нору из плоти. — Кости, шипы, когти… — Лишнего не встречал. А если что и падает, то на полу долго не залеживается. Вспоминаю про его функцию уборщика и становится совсем грустно. Приятель сладко зевает во всю пасть, выпустив длинный язык. Глядя на последнее, посещает безумная идея. — Марк, а если языком вытащить? — Что? — сонно переспрашивает. — Яйцо вытащить или детенышей этих. Он же длинный! — Если уже внутри приросли, то не получится: язык не нож все-таки. — А если обвить и оторвать? Пока вырасти не успели. — Не представляю, как они там крепятся, но что-то подсказывает, что рвать — идея не лучшая. Я не врач, кровотечения останавливать не умею, а тебя потерять не хочется. Как я тут один буду? Эгоист! — Мне эту дрянь в животе таскать не хочется. Вытащи, а? Пока еще можно, — прошу, приподнявшись на локте, надеясь на скорое спасение. — Так хочется человеком остаться. Тяжело вздыхает. — Ром, у тебя бредовые идеи на «ночь» глядя. От голодухи, наверное. Ты бы сходил, поел. Я вот спать хочу. Отворачивается к стене и явно собирается вздремнуть. Ну, уж нет! Избавление от кошмара так близко, а Марк отказывает в помощи! Злюсь, вскакиваю на четвереньки и хватаю друга за плечо. Переворачиваю на спину. Нависаю. — Пожалуйста, вытащи из меня это сейчас же! Иначе спать не дам. — Ром… — ловит мой решительный, если не полубезумный, взгляд и сдается. — Ладно. Попробую. Но сразу скажу: вряд ли получится. Не думаю, что там все так просто. — Вытащи, если сможешь! Должником буду. Из тебя паразитов достану. — У тебя язык короткий, — садится. — Да и в моем случае поздно уже. Ничего, не волнуйся за меня, жить буду. Пробует улыбнуться, но не выходит. — Марк… — произношу с сочувствием, не найдя ничего более ободряющего. — Ложись, давай, на спину, — командует, — и бедра пошире разведи. Только сейчас доходит весь ужас задумки, но перебарываю испуг и подчиняюсь, пока порыв избавиться от паразитов таким способом не угас. Раздвигать перед кем-то ноги непривычно и неправильно. Очень остро чувствую, что теперь женского пола и в промежности на одно отверстие больше. Слишком уязвимое отверстие. Марк пристраивается напротив самого сокровенного. Привстаю на локтях, чувствуя неловкость и желая не терять контроль над процессом. Вроде глупо стесняться, когда мы в одном положении, одного пола и вполне доверяем друг другу. Но слишком остро чувствую себя уязвимой женщиной, может в этом все дело. Ладонь Марка ложится на бедро. Поглаживает. — Расслабься, — советует. — Не сделаю тебе больно. Просто посмотрю. Точнее ощупаю языком. Если что найду, скажу. — Ладно. Я готов, — хотя совсем не готов. Нет желания, чтобы в меня чего-то пихали. Расслабляюсь насколько возможно при таком волнении. Все будет хорошо. Главное, чтобы вытащил и дело с концом. Горячее прикосновение к промежности заставляет вздрогнуть. Длинный язык почти страстно облизывает пах. — Да ложись полностью, расслабься, — поглаживает ладонью по напряженному животу. Послушно откидываюсь с локтей на спину. Пытаюсь расслабиться. Снова скользкие прикосновения языка. Ловлю на ощущении, что приятно. Напоминает щупальце. Сравнение идиотское, но почему-то не вызывает отторжения. Проводит по входу влагалища, раздвигая складки или половые губы, если анатомия у меня женская. Затем скользит внутрь. Плавно раздвигает ткани, углубляясь. Выдыхаю, только сейчас заметив, что затаил дыхание. Приятное ощущение заполненности. Невольно начинает просыпаться неуместное возбуждение. Копится внутри, минуя член, собирается вокруг стенок влагалища. Непроизвольно сжимаю мышцы промежности, когда язык толкается во что-то внутри. Немного неприятно, но безболезненно. Затем выскальзывает. Слишком быстро, даря пустоту и тень разочарования. — Что там? — с волнением интересуюсь, вновь приподнявшись на локтях. — Препятствие. Пленка или что-то подобное. Возможно у входа в матку. — А если порвать? — Не получится: плотная и скользкая. А язык — это не скальпель. Да и подсказывает что-то: дурная идея. — И как теперь быть? — расстраиваюсь. — Рожать придется? — Извини, Ром. Ничем помочь не могу. Если домой вернемся, то в больнице из тебя лишнее вытащат. — А оно во мне есть? Я точно беременный? — Точно, к сожалению, — с моих губ срывается разочарованный стон. — Но не переживай, ты не один такой. Ничего с тобой не случится. — А если именно со мной и случится? Марк, может еще раз попробуешь? Вдруг ошибся и нет там никакой пленки? — Хорошо, — улыбается, надеюсь, ободряюще. — Иди сюда… Наклоняется, обнимает и вдруг усаживает к себе на колени. Подчиняюсь, не совсем понимая зачем ему смотреть меня в такой позе. Поглаживает ладонями мои поясницу, бедра, бока, предлагая расслабиться. Потолок низкий и приходится пригнуть голову, чтобы не упираться макушкой. — Знаешь, когда-то мечтал быть гинекологом, — смеется, обжигая дыханием щеку. Веселость приятеля настораживает. У него не настолько длинный язык, чтобы ощупать меня из такой позы. Внезапно доходит, какие на самом деле намерения Марка. — Извращюга! — вцепляюсь в плечи и пробую вырваться, но куда там против четырех-то конечностей! Да и не особо хочется, если честно, так как возбуждение полностью не ушло. Тело предательски подводит, желая продолжения. Зря все это затеял… — Успокойся, Ром, — проводит языком по шее, щекочет ямочку между ключиц. — Просто хочу чтоб ты расслабился. Остро ощущаю прикосновения к животу его твердых сосков, соприкосновения наших мягких грудей. Это разбивает в прах ощущения, что передо мной мужчина. Ощущения путаются, но протеста не вызывают. Наоборот, возбуждаюсь от близости обнаженного тела. Его ладонь накрывает мой пах. Пальцы скользят по промежности, поглаживая то, чего в моем организме быть не должно. Вздрагиваю, но перестаю сопротивляться. — Если ты меня трахнешь, убью, — скорее испугано, нежели сердито шепчу на ухо. — Было бы чем! — усмехается. — Тебе лучше не знать длину моего члена. Да в общем и не собирался, зная какой ты застенчивый. А женатый человек вроде бы. Но ведет себя, как девственница! Уязвляет. — А так и есть! — соглашаюсь, — в таком теле я еще сексом не занимался. — Тогда почему бы не попробовать? Его палец легко проскальзывает внутрь. Прикрываю глаза. Ожидаю, что он станет двигаться внутри, обычно женщинам это приятно. Но он просто вводит его до конца. Плавное скольжение чем-то напоминает продвижение яйцеклада, которое смутно запечалилось в памяти. Скорее в памяти тела, нежели разума. Приятно, если отключить воспоминания. Просто держит там, а мне уже хорошо. Хочется расслабиться, поддаться, что тело делает само без участия воли. Длинный язык скользит по губам, ловлю и облизываю в ответ. Сбегает на шею и обвивает груди… Часто дышу. Он тоже. Марк плавно вытаскивает из меня палец и снова вводит, но уже два. Ощущения ярче. Становится жарко. Поддаваясь порыву, целую Марка в висок, щеку, плечо. Но хочется не целовать, а облизывать. Поддаюсь и лижу сородича, куда смогу дотянуться. Обнимаю руками, зарываюсь пальцами в выросты на спине, заставляя любовника сладко вздрогнуть. Внезапно мягко разводит внутри пальцы, даря смутно знакомое ощущение, как если бы нутро раздвигало, поднимающееся яйцо. Тогда пугающее, теперь умиротворяющее чувство. Просто держит во мне разведенные на интуитивно угаданную ширину пальцы, а меня накрывает оргазм. Не яркий, как раньше, но всеобъемлющий, расслабляющий, идущий от паха вверх и мягко разбегающийся до кончиков пальцев. Шумно выдыхаю, чувствуя, как гулко стучит сердце. Мое или его? Он тоже почувствовал, уверен в этом. Пальцы покидают нутро. Плавно выскальзывают и проводят по паху, касаются вялого обрубка члена, но не намеренно, случайно. Испытываю легкую горечь, что не мужчина больше, что стал другим. Но и женщиной себя назвать не могу: другой. Не знаю, кто я, да и не важно. Марк, нежно поглаживая, опускает меня на спину. Чувствую, как губы накрывают сосок. Волна приятных мурашек пробегает по телу, заставляя выгнуться. Посасывает, как если бы был одним из детенышей, которые появятся еще не скоро. Ощущения расслабляют и примиряют с действительностью. Может не все так страшно. Ласкаю друга в ответ. Провожу пальцами по плечам, голове, невольно надеясь зарыться в волосы. Но их нет. А мы не люди. Сквозь пелену ощущений внезапно прорывается холод разума: стоит ли жить дальше? Будто угадывая горький вопрос, ладонь Марка скользит на низ моего живота, где развивается чужое потомство. Замирает там, согревая кожу. — Все будет хорошо, — отстраняется и произносит. — Спи. Укладывается рядом и притягивает к себе. Почти по-отечески. Обнимаю руки, накрывшие меня. Ласки Марка оказали умиротворяющий эффект. Почти счастлив. — Спасибо, — произношу с благодарностью, ощущая навалившуюся сонливость. Закрываю глаза. — Все будет хорошо, — произносит. — Приятных снов.