Dear agony

      Прошлое.       Морти вышел из комнаты Йо, тихонько задвинув за собой сёдзи. Было уже поздно, но они заболтались — совсем как в старые времена. Йо почти весь день провёл с друзьями внизу: его откармливали, рассказывали о всяких пустяках, старательно избегая главного, а к вечеру Кино настояла, что внуку пора вернуться в постель. После стольких дней без сознания, а потом — в изоляции, Йо порядком вымотался. Морти проводил его, а потом они ещё очень долго говорили, и Морти чувствовал себя на седьмом небе — он наконец-то вновь был нужен.       Обитатели и временные гости дома уже готовились ко сну. Морти тихонько крался по коридору второго этажа, старательно избегая скрипящих половиц, расположение которых помнил ещё с начала дружбы с Йо.       Из туалета на пол падала полоска света. Морти подумал, что это наверняка Анна, хотел заглянуть, раз уж дверь приоткрыта, и пожелать спокойной ночи.       Звук тошноты смутил его. Морти замер.       Возможно, Трей? Он на радостях сегодня перебрал с саке.       Приглушённый кашель заставил его передумать: слишком знакомым он был. Морти сделал крошечный шажок вперёд, чтобы слегка заглянуть внутрь, но не выдать своего присутствия.       Анна сидела на коленях, уперев лоб в ободок унитаза. Её спина подрагивала от частого дыхания.       Как завороженный, Морти смотрел, как её снова скрутило, и вся она содрогнулась в рвотном позыве, однако ничего не произошло. Он вспомнил, что ни разу за последние дни не видел, как она ела.       Он поспешно отступил в тень, когда она спустила воду и поднялась на ноги. Услышал, как она ополаскивает рот, и тихо прошёл дальше, чтобы спуститься вниз.       Ему хотелось поговорить с Фаустом, но того на первом этаже уже не было. В последнее время они с Элизой рано уходили спать.

***

      Лен широко зевнул и скинул с себя ногу Трея, который во сне, как всегда, подполз к нему слишком близко. Слабое ноябрьское солнце ещё даже не показалось над горизонтом, но режим, выстроенный за последние годы, не давал сбоев; Лен рывком поднялся, бледная кожа сразу же покрылась мурашками от прохладного воздуха. Старый дом пропускал в себя все осенние сквозняки.       Он не стал убирать футон. Отец приучил его к дисциплине, но Трей, с которым они разделяли комнату в доме Асакур, посылал весь его порядок к чертям. Северянин спал, раскинувшись на двух футонах (свой он неизменно придвигал ближе, как бы Лен не увеличивал дистанцию перед сном), его одежда беспорядочной кучей была свалена у изголовья, в ногах лежал сноуборд. Лен совсем не бережно выдернул из объятий Трея одеяло и накинул на него сверху, чтобы тот не окоченел.       Маленький северный идиот.       Короро что-то благодарно запищала на своём языке, пока Тао накидывал на себя халат, поплотнее заворачиваясь в тёплую ткань. Кого он обманывал? Даже без Трея его ежедневный порядок переживал не лучшие времена: раньше он сразу бы бросился тренироваться, но сейчас ныла нога, сломанная в битве, а Юсуи на полу сопел так тепло и уютно, что принимать холодный душ казалось кощунством — это сразу же раскололо бы тихий утренний мир.       Лен хотел побыть в нём ещё немного.       Бесшумно выйдя из комнаты, он плотно задвинул за собой сёдзи и направился к лестнице на первый этаж. Пока все спят, он вполне может выпить стаканчик молока, насладиться тишиной, может даже уговорить себя помедитировать…       С кухни в коридор лился свет.       Здесь не было ничего опасного, но Лен мгновенно подобрался, пальцы привычно загребли воздух в поисках гуандао. Господи. У каждого в этом доме чёртов ПТСР. Он напомнил себе, что из угроз в этом доме только одна — и это не Хао, обессиленно спящий в гостиной. Глава рода Асакур внушала трепет гораздо больший. На этой мысли Лен приподнял уголок губ и заглянул внутрь кухни.       — А я-то думал, кто в этом доме такой же ненормальный, как и я. — Он прислонился к косяку, разглядывая Анну.       Она подняла голову и потёрла воспалённые глаза. Кивнула на стул напротив себя, возвращаясь взглядом к бумагам, аккуратно разложенным на столе. Лен поколебался, оценивая атмосферу. Со вздохом пошёл ставить на плиту чайник: судя по количеству кофейных чашек Анну необходимо напоить чаем. Молоко отменялось.       Пока кипятилась вода, он облокотился бёдрами на столешницу и вперил в девушку взгляд. Методично подмечал детали. Эта привычка из боя — оценивать оппонента напротив — никогда и никуда не исчезала. Порой это бесило.       Анна была в длинных шерстяных штанах, тело пряталось в одном из свитеров Йо, в котором ей пришлось подвернуть длинные рукава, обнажив хрупкие кисти. Выпачканные в чернилах пальцы скользили по листу, она быстро писала в столбик цифры, постоянно сверяясь с другими бумагами рядом. Лен прищурился, угадывая в них счета. Анна сидела в своей болезненной прямоте, даже не склоняясь к столу. Собранная. Дисциплинированная. Она поправила упавшую на лицо прядь, оставив крошечное синее пятнышко на скуле. Лен проследил за движением, упираясь взглядом в её лицо — осунувшееся, с резко очерченными тенями под глазами.       В какой момент она стала так выглядеть?       Он отвернулся, снимая чайник с плиты до того, как он зашёлся бы в истеричном визге. Наполнил чашки водой, бросил сверху листья чая, наблюдая, как они медленно погружаются на дно чашек.       Лен не любил заваривать чай.       — Нужна помощь? — Он сел напротив, кивая на груду листов.       Анна устало откинулась на стуле, скользя зрачками по записям. Затем пододвинула к нему лист с подсчётами.       — Пересчитай, пожалуйста. Вот тут, — она скользнула пальцем по ровным столбикам, — все расходы до сегодняшнего дня. Дальше — запланированные траты, в суммы уже заложен возможный запас, если речь идёт о продуктах, лекарственных принадлежностях или бытовых. Там же неоплаченные счета. А вот это, — она указала на обведённую цифру в самом низу, — оставшаяся у нас сумма до конца месяца.       Лен без единого слова подтянул к себе ближе лист и ручку. Пока Анна говорила, он уже прикидывал в голове, что можно сократить и где она могла ошибиться. Он любил цифры.       Анна не допустила ошибок.       Всё было тщательно выверено, а рядом с цифрами — пояснения. Если дело касалось продуктов, то подписи были более обширные, мелким каллиграфическим почерком была подписана каждая позиция. Лен сразу увидел, что именно не сходилось. Он позволил себе лишних пару минут поизучать записи, просто чтобы собраться с мыслями.       — Откуда вам поступают деньги?       Анна задумчиво смотрела на счета, а Лен не отрывал от неё прямого взгляда.       — Семья Йо каждый месяц переводит фиксированный платёж.       — В этом месяце вам нужно больше. Позвони Микихисе или Йомею. Они должны понимать сложившуюся ситуацию.       Анна подняла на него глаза.       — Нет.       Лен схватил ручку.       — Не будь идиоткой. Эта сумма, — он торопливо написал в конце столбика несколько цифр, — та, что необходима, чтобы покрыть все счета. У тебя же в два раза меньше. С продуктами и остальным можно решить проще, мы все здесь живём, так что если поделить на всех…       — Вы гости, Лен. Я не стану брать с вас денег.       Рука Лена замерла, почти дописав уравнение. Он неверяще взглянул на Анну. Не шутила. Сидела с набившим оскомину гордым видом, сосредоточенная, только чёртовы круги под глазами били куда-то в лёгкие.       — Тогда возьми у меня. Я друг. У нашей семьи много денег. Никто не узнает, тут нет ничего стыдного.       Идиотка покачала головой. Лен протяжно выдохнул, уговаривая себя не взорваться. Вкрадчиво, ласково, как у помешанной, спросил:       — Тогда чего ты хочешь?       Она улыбнулась и собрала всё в одну аккуратную стопку.       — Мне просто было нужно, чтобы кто-то проверил мои вычисления. Я всё-таки девушка. Могла и ошибиться. Спасибо, Лен. Ты мне очень помог.       Лен молча наблюдал, как она встала из-за стола, подхватила свои бумаги и чай и скрылась в коридоре. Он откинул голову на спинку стула, изучая потолок. Казалось, с приездом Кино их тихий дом рушился, как спичечный, и ничто не могло этому помешать.       — Анна? — он окликнул её, не зная, услышит ли она. — Ты тоже семья. Ты можешь просить помощи.       Он не ждал ответа. Но до него донёсся голос, приглушённый темнотой и усталой горечью:       — Я — не часть этой семьи, Лен.       Она ушла, и он думал о том, о какой семье шла речь. Она не была Асакурой — пока нет. Хотя все знали, что в будущем она будет той, кто продолжит этот род. Но действительно ли они все были так далеки, чтобы их самих нельзя было назвать семьёй? Поломанной, выживающей, но дышащей, всё же дышащей на ладан. Неужели нет?

***

      — Асакуры всегда были выносливыми, и я не позволю своему внуку купаться в своей слабости, некромант.       — Я — его врач, раз уж ваша семья не удосужилась найти кого-то более компетентного. И я считаю, что ему ещё рано…       — Избавь меня от этих слезливых речей.       Хао вынырнул на поверхность дня, словно сон был долгим погружением под воду. Грудь почти не болела. Он чувствовал себя слабым, но отдохнувшим.       — Да чёрт вас побери, как вы не понимаете?! Если позволить ему сейчас разгуливать по дому, то последующее восстановление станет ещё более долгим. Я даже не говорю о швах, которые расходились за это время дважды.       — Значит, всё, что могло, уже произошло. Он готов.       Хао с ленивым интересом прислушался к громкой ругани, разбудившей его.       — Кино. Повторяю ещё раз. Сейчас не время испытывать судьбу. Вы понимаете, что он едва не умер? И если не дать телу…       — О чём ты мне рассказываешь? При мне погасла его свеча. Я засвидетельствовала его смерть. Ты думаешь, я не осведомлена о его состоянии?       — Тогда я тем более не понимаю вашей смехотворной беспечности.       Хриплый смех разбил утро. Хао шевельнулся, пытаясь удобнее устроиться — как большой кот, для которого вес одеяла был слишком велик. Ему было приятно, что не одного его выводила из себя глава рода Асакур. Их связывали старые счёты, однако Фаусту такой чести оказано не было. Они просто… разошлись во мнениях.       — Спорь со мной, сколько влезет, падальщик. Я своё решение приняла.       В коридоре послышались шаркающие шаги, потом на краткий миг наступила тишина. Мощный удар заставил стену завибрировать. Хао не открывал глаз, когда отодвинулись сёдзи, и Фауст вошёл в гостиную, принося с собой дух беспокойства и глухой ярости.       — Вздорная старуха, — горячей, раздражающей патокой.       Фауст упал в кресло, и Хао задышал глубже и ровнее, чуть приоткрыв рот. Одновременно с этим он немного поменял положение головы, чтобы, если он решит приоткрыть глаза, это осталось незамеченным.       Сознание было острым, несмотря на недавний сон; Хао просыпался так, сколько себя помнил — быстро, неотвратимо, с хищным интересом к происходящему. Запаздывали только эмоции. Он любил фиксировать, но не сразу начинал испытывать что-то по тому или иному поводу.       Сейчас его всего заполнило бессилием некроманта, горчил даже кончик языка. Хао чуть приподнял веки, рассматривая Фауста сквозь ресницы. Сгорбленная фигура, тёмное возмущённое пространство вокруг — не воздух, а то, что люди назвали бы аурой. Для Асакуры это было очевидным продолжением человеческого тела.       Он наблюдал за ним несколько минут. За этой тоскливой злостью, которая не находила выхода. Фауст молча упёр локти в широко разведённые колени, был неподвижен, но в гостиной не было тишины: весь его внутренний монолог был таким громким, что в комнате словно бесновались духи.       Хао хотелось хмыкнуть. Или попросить думать потише. Он не стал делать ни того, ни другого, только глубже ныряя в собственную тяжесть вдохов и выдохов. Присутствие Фауста не было угрожающим, скорее слегка обременяло: Хао хотелось воздуха, хотелось открытого пространства и знакомой ткани на теле, шороха костра и вакуума без чужих эмоций.       В гостиной воздух был тёплой ватой, подоткнувшей его со всех сторон, одежда была чужой, а одеяло кололось, но совсем не как огонь.       Хао почти дёрнулся, почти распахнул глаза, потому что быть рядом с чувствующим человеком ему не нравилось, и уйти отсюда было важнее, чем остаться незамеченным, но в коридоре снова зазвучали шаги. Объясняться с двумя — при условии, что можно было просто молча уйти — казалось тяжелее, чем уйти от одного Фауста.       Маленькие торопливые шажки — и сквозь щёлки глаз виден силуэт Морти. Он зашёл неуверенно, Хао сразу понял, что он в этом доме не до конца свой, не шаман, не семья, скорее декоративная собачка, которую стоило выкинуть при переезде, но рука не поднялась, и теперь она тычется мокрым носом в чужие ладони, но ни одна из них не принадлежит хозяину. Морти обошёл Хао по большей дуге, встал так близко к некроманту, что должен был оглохнуть от воя сердитых мыслей, но он был глухим и слепым, он был тем, кто не проходил сквозь естественный отбор, и из жалости его оставляли жить, хотя милосердием было бы не давать.       — Фауст, послушай…       Милосердием было бы научить его хотя бы считывать опасность, если уж он в роли питомца, научить быть осторожным, научить слушать чутьё, которого нет, научить не подходить к жрецам смерти, когда они не готовы слушать.       Некромант молчал, только смотрел на Морти аметистовыми глазами, холодными и равнодушными, как горная порода.       — Я хотел спросить, может это мелочь, я не знаю, может ты уже всё проверил, но я почему-то решил, что нет, в общем…       Слова Морти усыпляли, сливались в монотонное щебетанье добычи, но Хао был сытым котом, а Фауст просто держал себя в руках, просто не давал раздражению разлиться по комнате, он просто не слушал, и Хао был с ним солидарен.       — … с Анной что-то не так.       Стало тихо, только голоса в голове Фауста по-прежнему выли, и слова Анна и что-то не так никак не вставали в ряд.       — О чём ты говоришь?       Морти стал объяснять: торопливо, словно стесняясь, стараясь уместить все слова в как можно меньший отрезок времени. Хао тяжело воспринимал нытьё: голос Морти ощущался именно так. Отключиться от него было легче лёгкого, и даже слабого интереса к теме разговора в шамане после пробуждения не было. Речь шла об Анне, но с ней всегда всё было так, иначе он бы не хотел её себе. Хао забирал себе только идеальные игрушки.       — Морти, — Фауст не удержался, перебил, но говорил куда-то вверх, всё ещё переживающий о Йо, куда там до лепетанья Морти. — Эта сила вытащила Лена из мертвецов, наверняка она справилась и с трещиной. С ней всё нормально, это просто стресс, он у всех в этом доме…       Наверное, голос Фауста был наполнен той самой силой, что присуща каждому шаману, которую нельзя объяснить, но она примагничивает к себе всякое внимание, иначе заскучавший, думающий о побеге Хао не позволил бы себе услышать последние слова.       Ему почти стало неуютно.       Вспоминать себя — всего несколько дней назад, сырого, запутанного в переплетениях двух душ — отчего-то было неловко. Он был не собой. Слишком мягким. Он и сейчас — не он, но хотя бы может это контролировать, у него есть время подвергать свои мысли анализу, пускай он даже не угадает, какие принадлежат ему, а какие вторженцу. Хотелось себя одёрнуть. Это навсегда он. Перепутанный, ярость и мягкость, вода и камень.       Упрямство из себя не получалось выкорчевать.       Он был твёрдо намерен сопротивляться, не понимая, как нелепо думать об этом, облачившись в одежду Йо, укрывшись в его доме (их доме), позволив себе принять помощь чужаков. Они — чужаки. Он — лиса в курятнике.       Хотелось, чтобы так и было.       Хотелось, чтобы имя Анны получалось игнорировать ещё естественнее. Чтобы монолог Морти действительно был ему безразличен.       — Я не знаю никого сильнее Анны, Морти. Не переживай.       В голосе Фауста — усталость. В голосе Фауста — бесконечная тревога за Йо. Ему не до Анны, и Хао позволил себе мысль, что ей вообще не нужна ничья забота. Ведь они так похожи. И это правильно, потому что в сердце Фауста есть место только для мёртвой жены и живого мальчишки, и Анне туда не надо.       Хао захотелось открыть глаза широко-широко, посмотреть в их лица, понять, эта тревога, — своя у каждого — она потому, что они любят? Или просто не могут вынести самих себя рядом с чужой болью?       Хао был почти уверен, что настоящего сочувствия не бывает. Только эгоизм, только попытки уменьшить чужую боль, чтобы не быть её свидетелем.       Морти опустил плечи. Пробормотал тихое хорошо. Он вышел, и они снова были вдвоём, и протяжный выдох Фауста был ответом на все вопросы — ему было тяжело, и чтобы избавиться от этой тяжести, нужно сделать всем хорошо, иначе никак, иначе придётся наблюдать и мучаться, и Хао был рад, что его самого ничего не волнует.       Чувствовать некроманта в этой комнате стало слишком невыносимо. Подглядывать за ним — тоже.       Хао открыл глаза и сел, откидывая одеяло. Тело было слабым — но настолько, насколько оно может быть слабым после двух дней лежания в одной позе, а не потому, что болезнь ещё жила внутри. Он потянулся, с хрустом размял шею и чувствовал на себе взгляд Фауста всё то время, что поднимался с дивана, аккуратно сворачивал одеяло и стягивал наволочку с подушки.       — Пытаешься быть милым?       Хао широко ухмыльнулся.       — Пытаюсь не быть свиньёй.       — Ты уходишь, — утверждением, а не вопросом.       Хао буквально на миг замер, потому что бесконечный анализ последних дней подсказал, что со стороны он похож на девочку с каким-то расстройством: ухожу-остаюсь-ухожу.       — Так будет правильно.       Было ли это правильно? Он не знал, но что-то гнало его прочь. Он любил кошек и сам был одной из них — ему была важна сама возможность исчезнуть без следа, хотя поводок между ним и Йо был натянут крепко. Хотелось назло. Хотелось доказать тому Хао, что был жив в нём, когда он позволил гуандао Лена воткнуться поглубже, что они ещё не закончили, что победа света не окончательна.       — Ты будешь уверен в этом и завтра?       — А ты даже меня не остановишь?       Фауст пожал плечами. Уставился в окно, пока Хао комкал в руках наволочку, всё ещё не уходя.       — Я врач, а ты почти здоров. Нет причин удерживать кого-то вроде тебя.       — Кого-то вроде меня?       У Фауста в голосе — усталое, мрачное веселье, а у Хао в голове десятки маленьких Асакур занимаются перетягиванием каната.       — Ага. Ты сейчас в состоянии диссоциации. Твоя личность дестабилизирована. Какая разница, что я скажу, если пройдёт несколько часов, и твои мысли снова изменятся.       Хао опешил. Безмолвно таращился на Фауста, потому что никто с ним так не говорил (кроме Кино, конечно), а если бы и говорил, то для него это стало бы последним разговором.       — Да, будь у тебя фурёку, ты меня бы испепелил. Да, я сейчас бросаюсь терминами, о которых ты никогда не слышал, и тебе не нравится, что кто-то посмел тебя анализировать со стороны. Но ты правда думаешь, что сейчас всё будет просто и твои решения могут быть окончательными? В момент потери идентичности?       — С моей идентичностью всё замечательно, — перегретым от эмоций шёпотом, тяжело раздувая ноздри.       Если он сейчас уйдёт — то подтвердит теорию Фауста об этой диссоциации. А если нет — это проигрыш или нет? И некромант смотрел невыносимо насмешливо, а Хао — в ответ ввинчивался злющими зрачками, но осознавал, что прячет в себе растерянность.       Фауст приглашающе махнул рукой на дверь. Хао сделал шаг, и в этот момент снова отодвинулись сёдзи. Хао был почти доволен. Теперь они оба в ловушке.       Кино вошла в гостиную, привычно перетянув ось полюса на себя. Она намеренно не поворачивалась к Фасту, подошла к Хао вплотную, так, что её тёмные круглые очки оказались на уровне его груди.       — Пойдёшь со мной. К Йо.       И Хао, который так сильно хотел разобраться, собрать всё прежнее ядро себя, уйти от всех, не замечать ничего вокруг, сделать вид, что всей последней недели не было, как только услышал имя брата — оказался заколдован, словно ему, как голему, сказали волшебное оживляющее слово, и невидимая верёвочка потянула его вслед за Кино, шаг в шаг, как будто он был послушным бычком.

***

      Хао смотрел на брата и не понимал. В нём шла война, а где же эта война для Йо? Почему свет и тьма борются только в нём, и боже, как сложно было признать, что борьба правда существует, что с ним что-то не так. Борьба Йо была физической — с этим ослабленным телом, которое выковал взрыв.       На его взгляд, в комнате было слишком много народу. Фауст и Анна не пришли, зато все остальные уменьшили своим присутствием и так небольшое пространство. Рио заслонил весь проход, а Трей с Леном подпёрли спинами стену. Пальцы их рук соприкасались, они были как животные, что успокаивали друг друга тёплыми боками. Морти, поначалу не знавший, куда себя деть, теперь примостился на разложенном футоне Йо.       — Зачем мы здесь? — он рыкнул это грубее, чем хотел, не подумав, что его голос заставит Йо дёрнуться.       — Чтобы помочь, — невозмутимо проговорила Кино. — Йо будет пробовать идти на ваши голоса. Не одну же ходьбу ему тренировать.       Хао закатил глаза. Отошёл к самой дальней от Йо стене, устроился в углу, не собираясь участвовать. Наверное, он был согласен с Фаустом. Наверное, делать первые шаги обожёнными ногами, слепому, при целой толпе народа — так себе идея. Хао на месте Йо продолжил бы байкотировать внешний мир под одеялом.       Йо несмело улыбнулся куда-то в сторону Морти, и Хао стало неприятно — улыбка была блёклая и чужая, как у расколотого витража, который попробовали собрать заново. Зачем он сюда пришёл. Зачем он сюда пришёл зачем он сюда пришёл зачем он сюда пришёл.       Зачем я сюда пришёл?       — Попробуй подняться, — скомандовала Кино.       Йо не увидел маленькой ладошки Морти, протянутой для помощи, сам встал — долго, нелепо, со второй попытки. Покачиваясь, замер. Хао, замороженному между всех эмоций, стало любопытно проникнуть в голову брата — узнать, как держится равновесие, когда части ног для тебя не существует.       Разумеется, он не стал этого делать.       — Что теперь? — выдохнул Йо тихо.       Кино повернулась к Рио, выжидательно подняв брови. Они все были лепестками, Йо — сердцевиной.       — Мастер Йо, попробуйте… попробуйте подойти.       Рио был ломким. Рио был сентиментальным. Ему явно очень хотелось курить. Он не знал, имеет ли право просить о чём-то шамана, которого воспринимал, как учителя. Смена ролей больно вибрировала в нём.       Хао смотрел, как Йо делает шаг. Он оградил в себе связь сотней колючих решёток, но почему-то знал, что каждое движение для младшего брата — падение в бездну. Невозможно было зрительно убедиться, что пол существует. Когда нога поднималась — исчезала её связь и с телом, и с нижней опорой. Она словно повисала в пустоте.       Хао следил. Хищно, подобравшись. Напрягая всё тело в тугую пружину перед рывком.       Йо подошёл к Рио. Так медленно, что сводило скулы. Протянул дрожащую руку, и Рио поймал её в свою широкую ладонь, обхватил пальцами запястье, позволил убедиться, что существует. У Йо даже не было сил улыбнуться, только загнанно дышать, будто после тяжелейшего боя.       Хао мог бы посмотреть на Кино. Мог бы убедиться, что она не собирается прекращать. Однако вселенная сузилась до близнеца, ритма его дыхания, дрожи на поверхности его кожи.       Йо потерял равновесие на следующей же попытке. Пошёл в сторону Лена с Треем, ногами всё же нащупал бездну, ухватился за воздух, стал падать. Тело Хао смазалось в хищный бросок, и не имело значения, что Лен был ближе, что Трей шагнул вперёд, это не имело никакого значения, ведь Хао оказался быстрее, грубо обхватил за пояс, удерживая брата вертикально, сжимал пальцы под рёбрами, пытался докричаться вот я в твоей реальности увидь меня я буду тебя держать я всегда буду тебя держать я буду охранять каждый твой шаг ты теперь только мой а я твой вспомни что ты привязал нас к одной пуповине я не могу тебя не держать я не могу.       Йо глотал воздух и не мог остановиться. Хао сжимал его в своих руках и понимал, что пространство между ними закручивается в чёрную дыру, что чем ближе он, тем глубже Йо падает, и сердце его колотится уже во всей комнате, выбивает окна, но не успевает разносить кровь.       Хао разжал руки. Хао грубо скинул Йо на Трея, у него не было названия для состояния, которое он наблюдал, но всё его шаманское, звериное чутьё орало о панике, страхе, ужасе. Его хватило на пару секунд. Убедиться, что он — источник, что он отобрал кислород и запер чужое сознание на пике истерики.       Он снова сбежал. Протолкнулся мимо Рио, услышал за спиной дыши, вот так, давай считать, но не хотел, чтобы слова обрастали смыслом, чтобы они что-то значили. Злость пенилась в груди, шипела, хотела разъесть кости. На кого он злился?       Это всё Йо это всё Кино они виноваты чёртова Анна и Трей и китаец зачем Фауст меня лечил они все виновны я не просил спасения или благословения я просто хотел довести всё до цели остаться собой я не знал что хочу остаться собой но я не хочу быть тем кто не знает что ему делать.       Он злился на себя. На все версии себя. Каждую из них. Вся сумма их действий выбросила его сюда.       От напряжения снова заныли лёгкие. В горле першило кровью. Хао заперся в ванной, стянул с себя вещи брата, которые каждой ниточкой жгли кожу, встал под душ, вентили долго не слушались, и поначалу ледяная вода пахла ржавчиной. Он закрыл глаза. Он впервые мылся — с того самого дня. Смывал с себя остатки крови, и запах огня, прочёсывал пальцами опалённые волосы, с него словно сходила старая кожа, и под ней ничего не было, он был голыми костями и мясом на них, и нужно было приложить усилия, выбрать новую личину, но он просто давал воде унести всё до капли.       С шорохом отодвинулась дверь. Он не шевельнулся, стоял неподвижно, не открывал глаз, услышал, как мягко положили на полку ткань.       — Я принёс тебе свитер, хорошо? И тут рядом штаны, они спортивные, но других у меня не было, надеюсь, ты не против.       Хао молчал. Чувствовал, как Трей разглядывает его, даже подумал спасибо, но вслух ничего не сказал.       — Всё будет хорошо, Хао. Правда.       И Хао, кажется, впервые в этой жизни позволил чему-то внутри надломиться, соль на его лице смешалась с такой же горячей водой, и Трей тоже молчал, только стоял напротив, чтобы эмоции, которые наконец догнали Хао этим утром, не выпотрошили его в одиночестве.       Они оба не знали, никто во всём доме этого не знал, кроме двух человек, что имел место разговор — и Хао бы наверняка сделал вид, что это не важно, но внутренне раскрошился бы вокруг позвоночного остова, если бы услышал. Но он не услышал. В нём не было знания о словах, которые сказала Кино Анне одновременно с вошедшим в ванную Треем, о том, что:       девочка он не изменился в нём горит колдовской огонь тартара он передумал сжигать мир в ненависти но ты не видела его глаз когда он смотрит на йо эта слепая ревность которую он мнит любовью испепелит континенты он не изменился анна нет он стал только опаснее вы сами создали дьявола анна что вы наделали что вы наделали анна       Хао выключил воду и протянул руку за полотенцем. Трей смотрел на его лицо.       — Тебе идут эти короткие волосы. — Он провёл пальцем по собственным голубым прядям. — Выглядишь не таким устрашающим. Почти как Йо.       Хао натягивал на себя мягкую ткань спортивных штанов, думал, что во всём творится жуткая ирония, и пока другие перестают его бояться, собственный брат захлёбывается воздухом от его касаний. Свитер был колючим и пах кувшинками, снегом, острой горчицей и рыбой.       Они встали рядом напротив зеркала. Хао стёр влагу с нагретой поверхности, и в запотевшей дымке увидел северянина — и кого-то чужого. Юного, с колючими глазами и топорщащимися неровными прядями, утонувшего в одежде широкоплечего Трея. Хао шла крупная вязка и серый цвет. Она шла ему — или тому, кем он становился?       — Я пойду на задний двор. Не ходи за мной.       Трей его зачем-то обнял — крепкой медвежьей хваткой. Хао не ответил на прикосновение, но не отшатнулся, только слушал, что происходит внутри. Было никак. И было не одиноко. Он не знал, нравится ли ему не быть одному.

***

      Лен спустился вниз, слегка морщась при каждом шаге. Нога разнылась, и ему неприятно было понимать, что это от тихой внутренней истерики, случившейся ранее. Он никогда не думал о себе, как о ком-то слишком чувствительном, и то, как реагировало его тело на изменения вокруг, было почти предательством. Он уже мысленно составлял план тренировок, чтобы сломанная обломком колонны нога укрепилась и не превратилась в старческое увечье, реагирующее на смену погоды.       Ему не понравился разговор с Йо. Все ушли, а он остался, смотрел, как друг падает обратно на футон, впервые так чётко осознавал — прежнего Йо не будет. И шутливых драк не будет. И смешинок в придурковатых, чуть пьяных от жизни глазах — тоже нет. Он разглядывал его почти с жалостью, и самому было противно от мысли, что он мог бы сейчас его убить — и друг бы не понял. Ничего бы не смог ему сделать. Их дружба долгое время держалась на этой возможности убить, но обоюдном выборе уважать друг друга. Они могли сдержать ярость в самих себе, они выбирали её не направлять, это было их основой — быть опасными для всего мира и равными между собой.       Баланс был нарушен.       — Не надо жалеть меня. Я сам так захотел, — и едва слышным шёпотом: — судя по всему.       Лену от этого судя по всему хотелось зарезать кого-то. Желательно — самого Йо. Он едва сдержался, чтобы не вцепиться в его плечи и не начать трясти до тех пор, пока друг не очнётся, не вспомнит, ему всё ещё было неясно, что хуже — то, что случилось с телом, или то, что произошло с головой.       — Мне не нравятся твои панические атаки.       Лен выпалил это грубо и резко, Асакура в ответ засмеялся — ломко и незнакомо. Он приподнялся на локтях, запрокинул лицо вверх, наверное в попытке смотреть на него.       — А мне, Лен, это пиздец как нравится, представляешь? Я проснулся в одном доме с бывшим убийцей, а все убеждают меня, что так и надо, и я просто забыл. Вот такая вот маленькая деталь, а я не могу вспомнить, ну и что, мелочи же, я же сам принял это решение, сам сделал так, что моё тело теперь — бессмысленный кусок мяса, и какая всем разница, что огромного шмата воспоминаний просто нет, все думают, что я всё тот же Йо, ваш Йо, а я, блин, не он!       Лен опустился на корточки. Лен посмотрел на губы Йо, дрожащие от гнева и страха, а затем внезапно размахнулся и влепил ему хлёсткую пощёчину.       — Вот об этом, — начал он с холодной размеренностью, — я и говорю. Не истери. Знаешь, что ты сделал, когда мы нашли вас двоих? — Он проигнорировал дёрнувшийся подбородок и попытку что-то сказать, только наклонил голову и приблизился, чтобы его точно услышали. — Ты встал. На тебе живого места не было, а ты, сука, встал, и на месте глаз разгрызенные воронки, и у тебя у единственного из всех ещё было фурёку. Я думал, что убью его. Что не вынесу его присутствия рядом с тобой, с нами, что не хочу вообще этого видеть. А ты стоял между нами. Слепой. С воплощённой сверхдушой. И, поверь мне, затей я драку, ты и на шаг не дал бы мне приблизиться к нему. Даже тогда. Так что меня не волнуют эти твои сопли. Возьми ответственность. Ты так решил. Ты выбрал, что знаешь всё лучше всех, а теперь пытаешься откреститься от пса, которого взял в свой дом. Не поступай так с братом, Йо, или, клянусь, я разочаруюсь в тебе, а ты помнишь, что было, когда я разочаровался в отце. — Он приблизил свои губы к уху Йо. — Я захочу убить тебя, Йо, и тогда мир останется один на один с ним. Ты этого не хочешь, ни одна из твоих версий.       Йо не дышал. Лену было бы почти плевать, начни он сейчас опять задыхаться, но подсознательно знал: этого не произойдёт. Он не стал дожидаться реакции, не стал ничего добавлять, просто встал и ушёл, он был зол, и спокоен, и кристально холоден, и распят собственным монологом.       Все разбрелись по дому, и ноги понесли Лена мимо кухни, а там пахло супом мисо, и свежей рыбой, и жареным в специях рисом. Он заглянул, и увидел Рио, который готовил, увидел улыбающуюся Анну, ни следа утренних счетов, даже не было кофе, только чистый стол, а под ним — скомканные магазинные пакеты. Они встретились глазами. Анна приподняла брови, вызывающе уставилась на него, и Лен пошёл дальше, почти злясь, почти называя её про себя упрямой дурой, а потом случилась гостиная, и в неё он тоже заглянул, потому что не мог не проверять каждый квадратный метр этого дома на предмет непонятно какой опасности, он просто должен был, раз они все перестали быть нормальными, и гостиная тоже перестала такой быть, только не сразу стало понятно, что не так. Что не так?       Место, на котором ещё утром стоял телевизор, было пустым.       Лен зашёл внутрь, провёл пальцами по низкому столику, очертил пустой квадрат, по краям которого лежала пыль. Запах еды стал отчётливее. Пазл в голове схлопнулся.       Лен вернулся на несколько шагов по коридору, снова напоролся на чёрные пустые глаза, только в этот раз не пытался губами сложить идиотка, а молча кивнул. Просто дал ей возможность быть увиденной. И линия птичьих бровей смягчилась, она отвернулась, снова улыбалась Рио, и Лен подумал, что Йо не знает, никогда не поймёт — на ком держится его жизнь, их дом, он сам. Какой смысл был бы спасать жизни, если после битвы тебе некуда вернуться?       Когда ноги вынесли его во двор, узел в груди развязался. Не он один смотрит, ловит кожей опасность, боится за каждый шаг. Не он один пытается охранять. Они — хорошая команда? Наверное, искалеченная, но вполне — да.       Искры костра царапали сизые дневные сумерки, сгустившиеся на заднем дворе. Лен ступил в круг света и оценивающе посмотрел на Хао, застывшего у самого пламени. Лицо огненного шамана было осунувшимся, а под глазами залегли тени. В зрачках плясала рыжина. Одежда с чужого плеча была ему велика; кажется, Трей надел на него свой свитер, а Рио заставил облачиться в нелепый пиджак перед выходом на улицу. Хао сохранял достоинство, но выглядел… уязвимо.       — Твоя сила вернулась?       Лен задал вопрос и посмотрел на Трея. Шаман сидел рядом с Хао, небрежно развалился на земле, и Лена почти покоробило, потому что дистанции опять не было, и с одной стороны он понимал, что Хао такое вряд ли понравится, с другой — ему было не по себе, что Трей так беспечен, и была ещё третья, совсем уж собственническая, неясная ему самому сторона.       — Могу высечь искру.       Лен кинул куртку на землю и присел с противоположной стороны костра. От дыма слезились глаза, и он почти не видел Хао, скрытого багряными отблесками. На пальцах Хао заплясали огоньки. Он понаблюдал за ними несколько секунд, а потом позволил погаснуть.       — Не только её, раз дрова тебе не нужны.       Хао ухмыльнулся, и его костёр играючи потянулся к Лену длинными языками. Лен позволил им приблизиться, почти лизнуть щёки, а потом щёлкнул пальцами — и крошечная шаровая молния ужалила огонь, откинула назад и растворилась в нём.       — Без проводника? — приподнял Хао бровь.       Лен пожал плечами.       — Всё, что пока получается.       Хао немного оживился, подался вперёд, мерцая золотыми глазами.       — И не получится. Для этого нужен дух. Твоё фурёку агрессивно, потому принимает именно такую форму, но без души, что стала бы топливом, большего ты не сможешь.       Трей завозился рядом с ним, с интересом подполз ближе, — хотя куда уж ближе? — попытался потрогать пальцами огонь и тут же отдёрнул руку, торопливо задул на обожённую кожу. Хао смотрел на него с недоумением и настороженностью.       — А ты? Как ты это делаешь?       — Что делаю? — непонимающе переспросил Асакура.       Трей замахал руками, пытаясь объяснить.       — Огонь! Как ты… Ты же не используешь сейчас сверхдушу или что-то вроде?       Хао расслабился, но на всякий случай приказал костру разгореться ярче подальше от Трея, ладонью зачерпнул горсть разогретой земли, словно то были алые угольки.       — Не использую, — согласился он. — Но мой хранитель всегда со мной. Его физическая форма — это воплощение, понятное нам, однако сам огонь не нуждается в лице. Он в тепле, которое излучает тело. В щелчке зажигалки. В этом костре. Мы связаны, как связаны вы со своими хранителями, но эта связь иного порядка, если имеешь дело с духом стихии. И отдаёт он мне ровно столько, сколько может взамен взять фурёку, — на этом моменте он расплылся в ухмылке, — но, поскольку лимитов у меня нет, то и доступ к огню не ограничен ничем.       Трей пихнул его кулаком в плечо, и взгляд Лена будто нитками пришили к месту соприкосновения их тел.       — Ой, не начинай, все мы знаем про твою неограниченность.       Лен прочистил горло.       — Я так понимаю… Твоя пневмония прошла? Фауст как всегда на высоте?       Хао посмотрел на него с прищуром. Словно что-то понимал, и Лен не хотел, чтобы он хоть что-то о нём понимал, даже самую каплю, но не позволил себе отвернуться.       — Да, — растягивая гласные, ответил шаман, — почти прошла, хотя тут не только заслуга некроманта. Трей сбивал температуру. Хорошая была идея.       Лен заставил себя втянуть воздух сквозь зубы, а Хао уже мягко улыбался Трею, чуть поводил плечами, говорил что-то про чай, и северянин мгновенно вскочил, послушно побежал в дом, оставляя их одних у костра.       — Господи, видел бы ты своё лицо.       Лен смотрел в довольный оскал, понимал, что с ним играют, но выдавил только недовольное шипение:       — Если хоть волос с его головы…       — Успокойся, малыш. Про Йо ты говорил то же самое. Если я и буду причастен к его смерти, то только из-за того, что в порыве ревности ты решишь прикончить нас обоих.       Лен заторможено моргал, повторяя про себя ревность, потому что слово никак не обрастало смыслом, он вертел его, как набор звуков, не понимая, как оно вмещается в нынешний контекст. Хал бархатно рассмеялся, видя его недоумение, он словно ждал развязки, реакции, но её всё не было, и неозвученная перепалка повисла между ними густой взвесью.       Лен смотрел на огонь. Огонь перебрасывал искры, как теннисные мячики, и было не по себе, впервые огонь виделся духом, виделся чем-то живым. Он тоже видел Лена насквозь? Видел, как он, неопытное дитя, пытается сложить две простейшие детальки в одну, как они не стыкуются, и хочется признать, что решения просто нет?       Хао назвал вещь, которой не существовало.       Ревность.       Воздух, наполненный дымом, горчил, призывал заполнить себя чем-то, помимо тишины. Лен открыл рот — просто чтобы сказать хоть что-то, запоздало попытаться откреститься от произнесённого вслух:       — Я не ревную. Я просто…       — Беспокоишься? — участливо подсказал Хао.       — Да. Беспокоюсь.       Лен понимал, что что-то в беседе от него ускользает, говорил совершенно серьёзно, но довольный, сытый вид Хао его нервировал, как и собственные вспыхнувшие кончики ушей.       — Ну конечно, — Хао покладисто кивнул, и костёр весело задрожал.       Лен сделал единственное, что делал в таких ситуациях всегда, включил истёртый от постоянного использования механизм, ощетинился, потому что не хотел понимать, вместо этого: напал.       — Тебе ли говорить мне о ревности?       Хао смотрел, сощурившись, и даже языки пламени опали, словно он желал, чтобы Лен видел всю насмешку и расслабленность в его золотых глазах.       — О чём ты, никак не пойму?       — Анна.       Лен выпалил это, жадно искал знак, что броню пробить удалось, очень хотел — доказать, что и он непрост, что умеет видеть, что давно всё понял, и какая же разница, что все знали и видели, как Хао манил Анну к себе, как пугливую, дикую кошку. Но Хао остался расслабленным, растянул губы в мягкой, манящей улыбке, обнажая хищные зубы.       — А что с ней?       Лен не знал, что нужно было бить в Йо, не знал, что ставка на Анну сработает как-нибудь потом, когда брат снова признает близнеца, и потому стушевался, и чтобы не показать растерянность — ощетинился только сильнее.       — Её ты не ревнуешь? Она тебе не принадлежит.       Хао подался вперёд — сквозь пламя и искры, и чертята в зрачках плясали, нервировали.       — Всё, что я хочу, однажды будет моим.       И Лен перестал дышать, потому что с холодной ясностью ощутил давление фурёку, жар, опасность. Он смотрел прямо в мягкую улыбку, был кроликом перед удавом, подумал: сейчас его убьют. Мозг отсчитывал секунды, ждал. Один. Два. Дым заползал в ноздри, насильно лип к гортани, не оставлял места кислороду. Лен не знал, что Хао умеет так. Подумал: какой чистый способ убить.       В янтарных глазах алели зарева полыхающих городов и кровавая пропасть.       — Ну как вы тут, не замёрзли?       Хао моргнул, перевёл глаза на Трея, и кровь сменилась тёплой медовой патокой.       — Рядом со мной не мёрзнут, северный мальчик.       Трей рассмеялся, отдал Лену чашку с горячим молоком, и — нет, не протянул Хао через костёр другую, а обошёл, снова уселся рядом.       — Держи.       Хао сначала послал Лену короткий смешок, и только потом принял из рук Трея чашку. Нахмурился, заглянув внутрь.       — Я отправлял тебя за чаем.       — На холоде это лучше. Я решил позаботиться.       — Со мной не нужно нянчиться.       И Трей, как будто отважный дрессировщик львов, потрепал Хао по волосам, почти погладил.       — Нужно. Сегодня точно.       Костёр взметнулся, стал раскалённым, расширился. Лен, вместо того, чтобы отшатнуться, мгновенно вскочил, оказался рядом, отпихнул Трея подальше, оказываясь нос к носу с Хао. Оказываясь между. Ему мерещился запах палёных кувшинок. Он молча ударил, оставил на скуле алеющий след, и спустя секунду они уже катились по земле, и Лен не понимал, в какой стороне костёр, его руки колотили в рёбра, и он даже не почувствовал удара, только вкус крови на разбитых губах. Смешались зола и молоко, хлёсткие удары, ненависть и растерянность, чёртов океан растерянности.       Его дёрнули за шкирку, послышался треск ткани. Трей раскидал их, смотрел сверху вниз, возмущённо, выслушивая тяжёлое дыхание.       — Вы ёбнулись, да? Какого хрена, Лен?       Хао расхохотался, смахивая с лица тяжёлые пряди волос.       — Он решил, что я убью тебя.       Трей — высокий, к широкими плечами, похожий на медведя — растерянно нахмурился.       — За что?       — Ну, я могу не любить прикосновения.       — И что с того? — В глазах Трея было целое море непонимания.       Хао снова с улыбкой смотрел на Лена, как бы спрашивая и что с того лен.       И что с того, Лен?       Кровь на вкус была гранатовым соком, а ответы — терялись в Лете. Он открывал рот, но все слова застревали в горле — ты что забыл трей он убийца он неуравновешенный кретин как ты не заметил что огонь стал больше он разозлился и его руки уже поднимались свернуть тебе шею моя шея была свёрнута ими же я знаю о чём говорю трей не верь ему как ты можешь греть ему молоко пожалуйста не подходи к нему я не могу перестать просчитывать все самые худшие варианты каждый ёбанный момент просто будь осторожнее трей просто будь.       — Мне… показалось, — Лен отвёл глаза.       Хао понимающе, почти задорно хмыкнул, пока рассвирепевший Трей едва сдерживал себя от приступа нового насилия. Он тяжело вздохнул. Покосился на Хао, который выглядел также, как смотрел — задиристо и цело. И пошёл к Лену, присел на корточки, взял тёплыми пальцами его лицо, разворачивая к свету, стёр кровь с подбородка бережным касанием, даже подул — холодом и кувшинками.       Лен зачарованно смотрел в льдистые, серьёзные глаза, пока друг пропускал через пальцы фурёку, чтобы охладить саднящую кожу. Он ощущал внимание Хао на них, но ничего не мог поделать, просто дышал облегчением, что все живы, будто он действительно спас Трея от смерти, и чувствовать на себе живые прикосновения было сродни чуду.       — Ты придурок, — выплюнул Трей.       Лен кивнул, соглашаясь.       — Нам всем здесь нужен мозгоправ. Тебе — больше всех.       Лен не знал, как давно перестал обижаться на комментарии друга. Просто почти готов был согласиться с любой чушью, даже если из уст другого она звучала бы оскорблением.       Трей рукавом вытер остатки крови с его губ, и Лен задержал дыхание, чтобы вместе с остановившимися лёгкими остановилось и время. А потом северянин встал, снова переключился на Хао, подал ему пиджак Рио, скинутый во время драки.       — Рекомендую постирать его до то того, как он обнаружит эти пятна.       И Хао внимательно осмотрел пиджак, поджал губы, что можно было принять за согласие.       — Вы разлили всё молоко. — Трей смотрел на них с сомнением, явно не зная, может ли оставить их вдвоём снова.       Хао поднял руки вверх, демонстрируя мирные намерения. Он выглядел мальчишкой, успокоенным дракой. Словно его многолетняя душа пережила целое приключение.       — Я не полезу к нему первым, — заверил он.       — Вот это меня и пугает, — пробурчал Трей, но всё же собрал кружки и снова скрылся в доме.       Они опять остались вдвоём. Лен приготовился к удушающему дыму, но вместо этого к нему ласково льнул огонь. Его языки не обжигали. Хао позволил ему побыть рядом со стихией — прирученной, как брошенный щенок.       Они молчали, и в этом был странный дикий уют.       — Йо тоже так делал, — внезапно признался Лен. — Заводил друзей. Поэтому ты меня пугаешь.       Ему не очень приятно было понимать, что всё снова движется по чёртовому кругу — и снова с Асакурой. Драки сближали. Драться было опасно, если ты хочешь сохранить дистанцию.       — Ты всегда можешь меня прогнать. Пока это не зашло слишком далеко.       Лен качнул головой.       — Ты заметил, что она продала ящик для сериалов? Ради него. Нас. Тебя. Ты упустил момент, чтобы уйти.       Лену показалось, что в глазах Хао мелькнуло сожаление.       Трей вернулся быстро. Насильно втиснул в их разбитые руки кружки, и они сидели вокруг костра, пока горячее медовое молоко согревало внутренности. День клонился к вечеру.

***

      Йо услышал, как открылась и закрылась дверь. Это было тяжело сквозь собственное — слишком шумное — дыхание, но он справился. Так мало было теперь вещей, с которыми он справлялся. Следовало собирать их, как жемчужины, запоминать.       Лёгкие шаги, которые замерли на том самом расстоянии, где он ещё не мог определить вошедшего — ни по запаху, ни по дыханию или хоть чему-то знакомому. Ему стало стыдно. До жути неловко.       — Ты… — он заставил себя открыть рот, чтобы вскрыть уязвимость, чтобы признаться в том, что не знает, кто к нему пришёл.       — Анна.       Стало ещё хуже. Голос был спокойным, но господи, он сам себе был отвратителен. Он чуть не заорал: не смотри на меня, отвернись, уйди, я знаю, ты здесь из жалости, прости, что не могу встать навстречу, не могу сделать ни одной тренировки, ты зря пришла, я больше никто, никто, никто.       — Рад тебя видеть. То есть… Чёрт.       — Тише.       Йо заткнулся, и шаги возобновились, пришёл запах — благовония, стиральный порошок, розовое масло. Она… Она всегда так пахла? Он не обращал внимания.       — Я столько всего не замечал, Анна.       Она опустилась на край его футона. Он вздрогнул, когда одеяло с груди поползло вверх, и по ключицам мазнули её холодные кисти.       — Значит, ты становишься настоящим шаманом, раз понимаешь это.       И в голове снова крик: я никогда больше ничего не увижу, нормально не буду ходить, какой из меня шаман, беги из этого дома, расторгни помолвку, я не могу рядом с тобой находиться, если я так противен себе, то что же чувствуешь ты?       Он не выдержал, перевернулся на бок, чтобы скрыть лицо. Не подумал, что бинты и так скрывают почти всё, но так она хотя бы не увидит дрожащих от ярости и отвращения губ.       — Как ты себя чувствуешь?       Она не звучала заботливо или обеспокоенно, она просто интересовалась фактами, и это было самое ужасное, потому что она делала вид, будто всё по-прежнему, но не было ничего, совсем ничего.       — Хорошо.       Сказать своё хорошо не дрогнувшим голосом потребовало море усилий, потому что правдой было то, что он с точностью до минуты знал, который сейчас час. Он спросил Амидамару о времени ещё днём, а потом прогнал, и считал, считал бесконечно минуты и секунды, потому что ему нужно было отвлечься, потому что глаза пульсировали жаром, словно там поселился рой ядовитых ос, а ощущение пустоты над коленями периодически опрокидывало его в панику, заставляло ощупывать ноги, пытаться встать, и он очень надеялся, что никто не видел этих смехотворных попыток.       Правдой было то, что он чувствовал себя хреново. Он давно хотел спать, и весь дом уже спал, потому что звуки замерли, он просто надеялся, что на очередной тысяче ему настолько удасться отвлечься от глаз, что сон придёт, но вместо него пришла Анна, и теперь придётся начинать сначала, и он потерял нужные минуты, он больше не может сказать наверняка, который сейчас час, и это — вперемешку с болью — сводило с ума.       — Почему ты не спишь?       — Потому что ты врёшь мне, — отрезала она стальным голосом.       Йо оторопел. Развернулся обратно, приподнялся на локте, чтобы оказаться на одной воображаемой линии с девушкой.       — Тебя не было здесь, как я мог соврать тебе? О чём?       Он был так близко. У него на губах — её дыхание, и это должно было смутить, но не сейчас, он почти избежал самобичевания от того, что промахнулся с расстоянием, но она тоже не отстранилась, значит, так можно, значит, она не против.       Вместо ответа дыхание переместилось на лоб, его коснулись сухие, холодные губы.       — Тебя лихорадит.       А затем — её ладонь надавила на бинты, и он зашипел, отшатнулся, неловко упал на подушку, потому что подогнулась рука.       — Никогда, слышишь? Никогда не ври мне о том, что с тобой происходит.       Очень хотелось гнуть свою линию, но губы задрожали, выдавая его. Йо сглотнул густую слюну и едва заметно кивнул.       — Тебе надо поспать. Я могу как-то помочь?       Её прохладная рука легла на лоб. Уже бережнее переместилась на глаза, и прикосновение даже сквозь бинты успокаивало боль.       — Просто… побудь тут.       Присутствие Анны оказывало на него колдовской эффект. Всегда, когда она наблюдала за битвами, ему было спокойно. Когда она появлялась в последний момент — он знал, что выживет. Анна было безопасной землёй. Гибкой бамбуковой рощей, в которой он, подобно ветру, мог не теряться, а находить опору.       Глаза под бинтами закрылись. Он перестал переживать из-за счёта, позволил себе принять её касание, прильнуть к неподвижной руке в поисках ласки, на которую не имел права. Вместо собственного дыхания слушал её. Ему правда хотелось спать.       Тело резко вздрогнуло, всё пахло пожаром, Йо подскочил, обливаясь потом, было темно, так темно, и больно, дух огня вновь выгрызал ему глаза, и ничьих рук рядом не было, только сосущая пустота, и…       — Йо?       Он ухватился за её руку, подполз ближе, уткнулся лбом в бедро, даже не удивился, что там — не кожа, не прикрытая платьем, а ткань штанов.       — Не уходи, Анна, не уходи.       Её пальцы в его ладони дрогнули, сжались в кулачок. Свободная рука легла на его голову, и Йо почувствовал, как она стала перебирать пряди его волос.       — Тшш. Тише. Тише.       — Не уходи.       — Не уйду.       — Пожалуйста, не уходи.       Она высвободила свою руку из его хватки, но только для того, чтобы склониться ниже, приобнять и подтянуть его за плечи повыше, уложить головой к себе на колени. Йо уткнулся носом в колючий свитер, узнал в нём свой, и это странно успокоило. Анна держала его голову в своих руках, и его руки легли поверх, он не мог не касаться, хотел удержать, и их пальцы переплелись.       — До того, как попасть к твоей бабушке, я жила с семьёй на севере, — начала она, и её голос был неожиданно мягким, певучим. — Я почти ничего не помню о матери. Но есть кое-что. Это… — она задержала дыхание, прежде чем смогла продолжить, — колыбельная.       Йо затих, и его дыхание затихло вместе с болью, голос Анны действовал на него, как флейта на кобру. Хотелось, чтобы она продолжала. Чтобы говорила с ним всю эту долгую ночь, пока он пытается собрать себя по частям.       — В моём краю эту песню поют всем детям. Север неприветлив, и самое важное, что мы можем дать друг другу — это научить быть стойкими.       Она набрала в грудь побольше воздуха.       Йо никогда не знал эту сторону Анны — колючую, гордую нежность. Всё, что она показывала другим, было выковано севером, но под коркой льда жило тепло. И его — пригласили.       — Крепче камня стали мои руки,       одинокая луна — мне подругой,       пусть прольётся самым нежным звуком       колыбель моя с севера до юга…       Она покачивалась, пока слова лились из неё — тихой, мягкой вязью.       — Гори ярче солнца на закате,       расти выше гор, безмолвных братьев.       Жизнь — дорога, стелется как скатерть,       по делам и совести всем платит.       Баю-баю, судьбу заклинаю       благосклонной быть к моему раю…       Йо оказался прижат к ее груди, и под свитером билось сердце — ровно, сильно, в такт песне.       — Пусть тебе спокойно спится,       я своим телом укрою,       обернусь твоей серой волчицей.       Пролетит ночь — чёрная птица,       ты за нею умчишься однажды,       а я буду за тебя молится       под белой луною одна…       Песня прервалась, и тишина вокруг них звенела, когда Анна всё же допела последнюю строчку:       — Только в сердце сбереги       свет моей большой любви…       Им было тихо. Йо постепенно проваливался в сон, пока Анна держала его в своих руках крепко, так, словно была той самой волчицей из песни. И Йо уснул, и во сне вместо огня и боли были северные равнины, над которыми кружили птицы, и огни, бесконечные цветные огни, которых он никогда раньше не видел.       Они оба не знали — ни задумчивая в своей распахнутости Анна, ни уснувший Йо — что в это самое время за дверью, прислонившись лбом к деревянной панели, застыл Хао. Призраком, свидетелем, но не тем, кто имел бы право участвовать в жизни дома. Зачем ноги принесли его к этой комнате снова? Явно не за тем, чтобы стать молчаливым наблюдателем не предназначенной ему нежности. Он ощущал себя вором — и вместе с тем не мог заставить себя сдвинуться с места.       Он слышал каждое слово.       Каждую ноту.       Он бы хотел, чтобы также пели и ему.       Мысль пугала, и грела, и отталкивала, и жгла горечью. Она была невозможной.       Вся его роль — это как в детстве гнаться за солнцем, и оно не сдвинется ни на йоту, и также эта жизнь, которая происходит совсем рядом, но параллельно ему.       Он мог только красть.       И хотеть. Брата, который забыл, что они братья. Девушку, которой хотел обладать, как вещью. Что он стал бы делать, получи он её?       Хао боялся ответа. Йо принадлежал ему — и от него ничего не осталось.       Пугающая мысль расцвела в нём.       Я не хочу уничтожить Анну.       Но когда она пропела последние строки — он позволил прикрыть глаза и представить, что они предназначены ему.