Folio a deux

I

      Кларе едва исполняется шесть, когда этот странный человек забирает её из приюта.       Он не приходит к ней на «Семейные вечера» по средам, он не знакомится с ней по субботам, когда воспитатели организовывают встречи для будущих родителей, ─ он просто появляется на пороге их общей комнаты вместе с мадам Нокс, которая на его странном представительном фоне выглядит встревоженной наседкой. Она будто бы хохлится и что-то квохчет себе под нос, пока незнакомец пытается изобразить дружелюбную улыбку на своём усталом лице. Кларе хочется засмеяться, потому что сама ситуация кажется ей очень забавной, если не почти невозможной. За приютскими детьми не приходят вот так. Никто не спешит за ними, никто не пересекает центральный коридор, чтобы добраться до жилых этажей. Всё чинно и медленно: от известись на этапе узнавания до окончательно сойти с ума с бюрократическими вопросами ─ это помогает выработать прекрасное осознание последствий своих ошибок и неверно принятых решений.       Кларе шесть лет, и Кларе смешно, потому что она «проблемный ребёнок», за которым вот так никто никогда придёт. Порывисто, быстро и не задумываясь. Так приходят за своими детьми, потому что всегда о них знают. Так забирают из детского сада, из школы, из университета или больницы, если с нерадивым отпрыском что-то случается. Так ─ это родители, а родители Клары слишком мертвы для этого. Родители Клары в земле, как и дедушка с бабушкой, как и тётя, которую уже трудно вспомнить.       Порывисто, быстро и не задумываясь этот человек приходит именно за Кларой, и мадам Нокс почти радуется за бедную девочку, пока собирает её скудные пожитки в не менее скудный ранец с вечно заедающими замками. Профессор прикладной математики нравится старой женщине, но он одинок и угрюм, когда детям нужна доброта и семейный очаг, которые позволят им адаптироваться в обществе как полноценной личности. И Кларе нужен больше, чем просто дом. Больше, чем просто доктор.       Хотя сама Клара не уверена, что ей что-то нужно.

***

      Кларе шесть с половиной, когда она может сказать доктору Айлз, что ей нравится её новый дом. Что Кларе нравится человек, которого все зовут «мистер Смит», нравится комната в конце коридора, с кроватью, на которую она пока ещё не может залезть, и нравятся две винтовые лестницы на второй этаж ─ от лестниц Клара в восторге, потому что никто не запрещает ей ходить по ступенькам часами.       Клара улыбается и смеётся. Клара пьёт четыре таблетки утром и две перед сном, чтобы ей было спокойно и не снились кошмары. Доктор Айлз говорит, что у неё посттравматическое стрессовое расстройство, которое похоже на огромного тревожного монстра, а мистер Смит ─ что монстров не существует, и читает ей книгу о шаровых молниях, кометах и звёздах.       Клара мечтает о школе, первенстве по математике и большом золотистом ретривере, которого по утрам выгуливает Дэнни из соседнего дома. Доктор Айлз не советует им заводить собаку, потому что это может спровоцировать нервный срыв. Клара не понимает, что такое «нервный срыв» и почему ей нельзя собаку. Что такое «посттравматическое расстройство», она тоже не понимает. Доктор Айлз рисует ей картинки с жёлтыми кругами, и Клара в ужасе кричит, что хочет домой. Мистер Смит несёт её на руках семь километров, потому что Кларе страшно садиться в машину. Доктор Айлз говорит, что это пройдёт.       Клара пьёт ещё одну таблетку днём. А на её день рождения мистер Смит покупает собаку.

***

      Кларе семь, и больше нет мистера Смита. Есть только Ручки и папа, которые составляют для Клары всё мироздание, замкнутое на их странной семье.       Ручки очень весёлый и добрый, а ещё у него приятная гладкая шерсть и нет жёлтых глаз, которые преследуют Клару ночами. Папа выгуливает Ручки сам, хоть и постоянно ворчит при этом. Ручки на это бодается своей большой головой в его колени, и Кларе хочется смеяться и плакать. Она обещает себе поскорее вырасти.       Клара пьёт после завтрака четыре таблетки и спешит собираться в школу, пока папа складывает ей бутерброды на ланч. После обеда у Клары доктор Айлз, а у папы лекции, и Ручки нехотя плетётся к задней двери, ведущей на летнюю террасу, потому что никто не будет играть с ним до вечера. Клара хочет брать его в школу, но даже красноречие папы не может убедить директора позволить собаке находится в классе с двумя аллергиками на шерсть. Клару это расстраивает, а доктор Айлз учит её смирению. Получается как-то не очень.       Ручки встречает их вечером и часто выбивает пакеты у папы из рук. Папа шикает и ворчит, пока собирает разбросанные продукты, а Клара убегает с Ручки наверх. Кларе нравится Ручки и её будни, потому что они очень мягкие и тёплые, как сам Ручки, как папа, как чай, который ей иногда предлагает Дэнни на переменах.       Клара не хочет, чтобы это менялось.

***

      На Рождество Кларе восемь, и она не знает, что делать. Папа впервые за два года приезжает домой не один.

II

      Доктору скоро сорок три, и с Рождеством проходит семь лет со смерти его жены.       Доктор не плачет, не приезжает на кладбище и не получает сочувственных открыток от друзей и знакомых. Вместо этого он ведёт лекции у третьего курса и в конце желает своим студентам хороших праздников, надеясь, что собака не съест за время его отсутствия очередную пару тапочек, которые никто не носит. Доктор хочет думать о празднике, Кларе и каких-нибудь своих старых странствиях, которые можно вспомнить за кружкой горячего шоколада вечером. Или о математике на худой конец ─ не может же он вечно оставаться «доктором Смитом», когда половина факультета уверена, что профессорский титул настиг его ещё в прошлом десятке. Мысль о возрасте кажется ему смешной.       Ему кажется смешным и то, что ключи от машины остаются на кафедре, пока он безрезультатно пытается открыть дверь. Хотя перспектива подниматься обратно на седьмой этаж как-то выбивается из общего алгоритма веселья. Но Доктор поднимается: стремительным шагом пересекает холл, прощается с задержавшимися студентами и, перескакивая через две-три ступеньки, поднимается вверх. Его отражение в зеркале говорит, что он идиот. Ноющее сердце с ним полностью согласно. Доктор стареет и даже не стремится закрашивать раннюю седину.       На кафедре шумно и весело, что Доктор несколько раз скашивает глаза на дверную табличку, прежде чем наконец войти. Он не ошибается дверью, он не ошибается местом, он в принципе не ошибается. Просто на кафедре шумно и весело, потому что аспиранты хотят урвать себе кусочек праздника в кругу коллег и друзей перед отъездом домой. И Доктор может понять их. Молодых и уже чуточку пьяных.       Коллеги просят его задержаться и выпить с ними по стаканчику пунша, но Доктор лишь извиняется и забирает ключи со стола. Под разочарованный гул он оправдывается тем, что ему нужно успеть кормить собаку. И ребёнка, который ведёт себя иногда хуже собаки. Коллеги знают его слишком долго, чтобы пытаться настоять на своём. И Доктор, наверное, рад, что они так думают. Потому что…       ─ А если попросит женщина?       Коллеги смеются и салютуют друг другу стаканчиками, и никто не обращает внимания на то, что к Доктору действительно подходит женщина, которая явно не числится в их штате сотрудников. Она останавливается напротив, и можно спокойно протянуть руку, чтобы схватиться за её плечо, если возникнет необходимость. Можно и спокойно схватить рукой воздух, если ей вздумается уйти.       Доктору кажется, что над ним кто-то издевается.       ─ Единственная женщина из этой комнаты уже давно дома со своим мужем и тремя детьми.       ─ Ой ли? Но я-то абсолютно уверена, что я женщина. В этом сейчас очень трудно усомниться, знаешь ли…       Доктору кажется, что он хочет кричать.       ─ Тета.       Он хватает её за локоть и под общее веселье буквально вытаскивает в коридор. Она не сопротивляется, не отбивается и не повышает голос, а голос у неё и без того сейчас непривычно высокий, непривычно другой. Чёрт возьми, она вся непривычно другая. Она…       ─ Гарри?       ─ Давно не виделись, дорогой.

***

      Доктору почти сорок три, и он не знает, как сказать о том, что он в ступоре. Что он в той стадии своего непонимания, которую его студенты за глаза называют «охуеванием от происходящего». Что он в растерянности. Доктор ничего не знает и сам не замечает того, как ключи вываливаются из ослабевших пальцев.       Гарри кривится и садится на корточки, чтобы их поднять. Гарри, не Гарольд, который всегда наклоняется. Не Гарольд, который исчезает из жизни Доктора, когда ему двадцать семь, чтобы вернуться спустя почти двадцать.       ─ Гарриет. Гарриет Саксон, если тебе интересно. Я собираюсь читать здесь курс астрофизики некоторое время, поэтому вряд ли буду мозолить тебе глаза, Тета.       Её ладонь узкая, визуально слабая, и Доктор не может оторвать взгляд от ярких ниточек вен и выступающих косточек запястья. Потому что сейчас они действительно органичны. Потому что хочется вести по ним своими узловатыми пальцами до самой шеи, до острой линии подбородка и точёных скул. Её глаза недобро блестят, и Доктору кажется, что его ловят с поличным.       Гарри смешно.       ─ Твои ключи, Тета.       Прежде чем она уходит, Доктор спонтанно целует её. Единственное, в чём он уверен, ─ это отсутствие предрассудков.

***

      Доктору всё ещё почти сорок три, и он не может выйти за рамки рождественских суток. Потому что Клара крутится вокруг Гарриет волчком, а собака добавляет в эту картину нотку назревающей нервной истерики. Доктор не уверен, что эта истерика не случится у него ближе к полуночи.       В их доме нет индейки, нет ёлки и украшений. Есть только Клара, собака и много сладостей, в которых нельзя отказать ребёнку на Рождество. Доктор затылком чувствует, как Гарриет смеётся над ним, рассказывая Кларе о рождественском параде в Нью-Йорке. Доктор боится, что она уйдёт.       Он безвольно падает на стул в кухне, когда женщина решительно суёт ему под нос список продуктов. А потом ещё нарочито мягко ерошит седые волосы, называя его неисправимым идиотом. Доктор не скован предрассудками, но определённо слаб на знание человеческого характера. Гарриет, конечно, не может быть Гарольдом, но ничто не мешает ей оставаться Гарри. Доктор благодарно целует ей ладонь, стараясь не думать о том, что острые ногти второй руки ощутимо впиваются ему в шею.       Клара провожает его до двери, просит вернуться скорее и убегает вместе с собакой на кухню к Гарриет. Доктор с порога слышит, как женщина с напускной строгостью отправляет животное в коридор, а Клару ─ мыть руки. Доктор улыбается тому, что Рождество у Клары всё-таки состоится. Отъезжая, он старается не думать. Ни о чувстве неловкости, которое медленно проклёвывается у него внутри, ни о завтрашнем дне, когда оно достигнет своего апогея. Ни о том, что Гарриет очень умело решает ситуацию, отправляя его за покупками.       По магазину он ходит нарочно медленно, рассматривая каждый стеллаж несколько раз подряд и сверяясь со списком, который знатно умудряется помяться в кармане пальто. Почерк Гарриет косой, с поразительно ровными буквами и закрученными петлями. Доктору хочется назвать его женским, а потом добавить, что таким пишут любовные письма или переписывают Библию. Под конец ─ так не пишет Гарольд. Почерк своего друга Доктор узнает из тысячи: рука всё ещё помнит нескончаемые груды конспектов за двадцать лет.       В торговом зале не людно: все порядочные люди находятся дома и нарезают свою индейку тонкими и толстыми ломтями в многочисленные тарелки. Продавцы за кассами поглядывают на покупателей хмуро и стараются пробивать покупки как можно быстрее, будто бы это поможет им ускорить само время и приблизить его к закрытию. Доктор не может злиться на ещё более обозлённых людей, потому что никто из них не виноват, что рождественский вечер у них не ладится.       В конце листка ─ красное вино под вопросом. И Доктор чувствует себя беспомощно.       ─ Гарри приготовила нам суфле! ─ Клара виснет на его руке, едва Доктор успевает поставить пакеты на стол. Её верный пёс пытается сделать то же самое, но лапы соскальзывают со штанин, отчего он разочарованно поскуливает. Доктор благодарен за то, что собака не додумывается на него прыгать. Положение спасает то, что Гарриет достаёт из пакета коробку новогодних шаров синего цвета и молча протягивает их Кларе, которая тотчас уносится с ними в гостиную. Громко лая, Ручки исчезает следом.       ─ Кличка у пса прескверная.       ─ Знаю.       Гарриет не просит ей помогать и не спрашивает разрешения на свои действия. Она равнодушно раскладывает продукты, что-то подмечает, загибая пальцы, и шепчет себе под нос. Так они не разговаривают, не встречаются взглядом. И к внутреннему чувству неловкости добавляется вина, хотя Доктор прекрасно осознаёт, что винить себя ему не за что.       ─ Если ты хочешь индейку, то её, наверное, лучше заказать. Мне не очень хочется во второй раз знакомиться с твоей угрожающей духовкой.       Доктор рассеянно кивает. Он готов согласиться на всё, если это отсрочит между ними точку икс, когда всё вокруг обрушится им на голову. Гарриет выпроваживает его к Кларе вместе с номером телефона на жёлтом клейком листочке для заметок. Цифры она выводит всё так же ужасно.       Уже за столом Доктор понимает, что не готов её отпустить. О чём же думает Гарриет, для него остаётся загадкой. Держать своё при себе ─ она умеет это в совершенстве, и Доктор не соврёт, если скажет «всю жизнь». Держать своё при себе. Доктор не может удержаться и не пошутить, что все женщины в чём-то похожи. В гостиной становится оглушительно тихо, когда Клара радостно кивает и показывает на одинаковые запястные браслеты у себя и Гарриет. Доктор рад, что Клара ещё ребёнок. И что Гарриет не смеётся ему в лицо.       Гарриет тактично дожидается, когда Клара уходит спать. Доктор считает, что лучшая защита ─ нападение, и спрашивает первым:       ─ Я слышал, что ты вышел замуж. Понравилось?       Гарриет невесело кривит губы и качает головой.       ─ Тогда уже вышла. И весьма скоропостижно овдовела, поэтому не могу утверждать, что прочувствовала все тонкости брака. В отличие от тебя, не так ли?       Доктор не успевает ответить, как Гарриет встаёт со своего стула и огибает стол, разделяющий их. Она не смотрит на него ─ только останавливается по левую руку на довольно почтительном расстоянии и с преувеличенным интересом рассматривает еловые лапы, разложенные Кларой по всей гостиной в хаотичном порядке. Где-то наверху слышится поскрёбывание собачьих когтей, и Доктору кажется, что крыша их личного капитолия всё равно рухнет на них, так или иначе.       ─ Боюсь, мы оба не сильно преуспели. Моя жена скончалась семь лет назад.       ─ Прими мои соболезнования.       Доктор лжец, и никто никогда не станет этого отрицать. Как и Доктор не станет отрицать то, что Гарольд ─ мастер вранья не хуже его самого. Гарриет ─ тоже. Её лицо ─ ничего не выражающая каменная маска, но Доктор просто обязан свести всё в ту точку, из которой никто из них не сможет сбежать. Периодически ему кажется, что его суицидальные наклонности именно так и проявляются. В небольших, но определённо убийственных фразах.       ─ Прекрати. Твоё довольно лицо так и кричит о твоём сочувствии.       Пощёчина в гостиной звучит слишком громко и агрессивно. Почти как выстрел. Гарриет тяжело дышит и сжимает кулаки до побелевших пальцев. А Доктор беззлобно смеётся, накрывает её руку своей ладонью и тянет к губам, касаясь ими зарубцевавшегося шрама. Доктор ничего о нём не знает. Как ничего не знает о ней в целом.       Огромный страх не признать её как Гарриет рушится по мере того, как тянется белый рубец по внутренней стороне руки. Доктору нет смысла бояться отпускать Гарольда, ведь его давно уже нет.

***

      Доктору глубоко плевать, сколько ему. На Рождество он засыпает вместе с Гарриет на разложенном диване в гостиной.

III

      Гарриет сорок, но только десять из них она ─ это действительно она. И Гарриет, в принципе, этим довольна.       Маленькая Клара носит браслет-ПТСР и говорит, что он очень красивый. Гарриет может и согласиться. Кольцеобразный, металлический. Если не знать, что это, то можно принять за украшение. Хороший самообман, если признавать своё ментальное расстройство слишком дорого даже для себя самой.       Аффективное расстройство. Как одно, так и группа. Только мистер-в-соломенной-шляпе знает ответ и регулярно звонит по пятницам, чтобы спросить о самочувствии.       А Доктор не спрашивает, даёт рассказать самой, хотя любопытство в нём так и искрит. Гарриет даже рада, что он привыкает к ней гораздо быстрее, чем она сама. Это забавно, но, наверное, неудивительно. Доктору нравятся женщины ─ банальный, однако совершенно обычный факт его биографии.       Доктору нравятся женщины. И уязвлённое самолюбие Гарольда Саксона хочет хорошенько его ударить. Гарриет это неинтересно. Гарриет остаётся в его доме, потому что иначе не может. Доктор, кажется, тоже.

***

      Гарриет сорок, и у неё за спиной три года психиатрической клиники и ещё пять ─ гормональной терапии, перехода и адаптации. Гарриет хочется думать, что она всё же сильная. Даже когда приходит на сессию с исполосованными ногами и нервным срывом. Мистер-в-соломенной-шляпе предпочитает этого не отрицать, чтобы не подрывать состояние своей пациентки. Тему её брака в первые годы они тоже стараются не затрагивать.       Доктор же обладает грацией слона и осторожностью гиппопотама, и Гарриет чувствует себя полнейшей дурой, когда позволяет ему задавать вопросы. Доктор не может подобрать слова и постоянно путается в понятиях, что возникает желание хорошенько его поколотить. От души, как в детстве. Но Гарриет дышит глубже и напоминает себе, что это любовь всей её жизни. Бестолковая и бесстыжая, но определённо любовь.       Клара по чувству такта ─ просто Доктор в юбке. И Гарриет смешно до колик, когда восьмилетний ребёнок спрашивает, не влюблены ли они. Доктор ворчит и по-шотландски ругается, когда ещё и проклятая собака пытается залезть на него всеми своими лапами. Доктор говорит о дружбе, опуская немаловажную деталь этого алгоритма. Доктор целует Гарриет в макушку, как только Клара отворачивается. Гарриет очень сдерживается, чтобы не разрыдаться.       Потому что они действительно друзья, которые знают друг друга с детства. Которые вместе растут, вместе учатся и вместе влюбляются. Когда Гарольд Саксон осознаёт себя влюблённым в своего друга ─ это кажется им смешным. Когда Гарольд Саксон осознаёт себя гетеросексуальной женщиной ─ посмеяться с этого может только он. Гарриет стирает имя Гарольда Саксона с запотевшего стекла в ванной, потому что в отношениях с Доктором ничего не меняется. Потому что Тета целует Гарольда точно так же, как сейчас Доктор целует её. Возможно, ему абсолютно всё равно с кем быть ─ просто не с ним, не с ней, не с ними. Гарриет горько.       Доктор влетает в ванную и сталкивается с ней нос к носу. И это очень неловкая ситуация для них обоих. Доктор краснеет и, заикаясь, оправдывается, пока Гарриет заворачивается в полотенце и пытается разминуться с ним в дверном проёме, стараясь не думать о том, что Гарольд в таких ситуациях поступает иначе. Гарриет готова позорно капитулировать с белым флагом и проходит практически вплотную.       Доктор целует её, прижимая резким движением к кафельной стенке и выбивая всё дыхание из лёгких. Доктор зарывается пальцами ей в волосы и придерживает затылок одной рукой, пока губами ведёт по шее. И Гарриет почти задыхается. Гарриет чувствует, как что-то ломается у неё внутри и как нещадно колотятся руки, пока она пытается его обнять, отпуская полотенце.       Когда Клара зовёт их с первого этажа, маленький мир тесной комнаты рушится в одночасье. Но у Гарриет нет сил разжать пальцы. У Гарриет нет сил стоять самостоятельно. И она молчит, утыкаясь лбом в твёрдое плечо, пока Доктор с лёгкостью фокусника подхватывает её на руки.       Гарриет не может подавить в себе нарастающую истерику.

***

      Гарриет сорок, и в следующий раз Доктор целует её в тот же вечер, когда алкоголь знатно ударяет им в голову. Старые привычки не меняются, и Гарриет чувствует себя героиней ситкома, у которой проблемы с ухажёром и которая постоянно наступает на одни грабли. Вот только у неё действительно проблемы и действительно одни грабли, раз уж она позволяет бутылке дорогого красного вина, купленного в честь успеха на конференции, уложить их в постель.       Доктор мастерски расплетает ей волосы, пока сама Гарриет возится с пуговицами его рубашки и ловит себя на мысли, что больше не может сорвать их все одним резким движением. Доктор смеётся, когда Гарриет почти рычит от потери своего всесилия, и за половину минуты оставляет её нагой. После этого победа над рубашкой уже не кажется большим достижением.       Хотя Гарриет не уверена, что у неё есть время думать об этом, когда Доктор прокладывают по её телу дорожку поцелуев от подбородка к пупку. Гарриет не уверена, что в принципе хочет о чём-то думать, и выгибается навстречу его губам. Они сухие, немного обветренные и очень тёплые, и этот контраст вгоняет Гарриет в дрожь, особенно на уровне живота. Гарриет плавится под этими прикосновениями и не сразу реагирует на то, как Доктор опускается ниже.       Только когда он замирает, Гарриет понимает, что шрамы всё ещё видны. Что они всегда видны, даже при ужасном освещении двух лампочек на всю гостиную. Они ползут полосами по белой коже, переплетаются и расходятся. Их десятки, почти две сотни, и хочется кричать, плакать и прятаться. Гарриет хочется думать, что она достаточно сильная, чтобы уйти прямо сейчас. Гарриет пытается сесть, когда Доктор наклоняется и целует её бедро. Несколько раз на одном месте, прежде чем сдвинуться хотя бы на сантиметр. Все, прежде чем вернуться к её губам. Если это коллапс, то Гарриет сможет его пережить.       Диван под ними скрипит нещадно, и слабость Доктора к узким и неудобным пространствам кажется Гарриет очень смешной. И она обещает себе обязательно припомнить ему свою затёкшую шею и пару сломанных ногтей на правой руке. Или просто выкинуть старый диван на свалку и купить новый. Шире и качественнее, возможно, кожаный, с которого никто уже в конце года не будет сгонять собаку. Гарриет думает, что у неё есть на это право. Доктор вжимает её в себя так сильно, что вряд ли эти права можно оспорить.       Мистер-в-соломенной-шляпе оставляет на её автоответчике три голосовых сообщения, в которых настоятельно просит ответить ему. Гарриет не знает, как написать своему врачу о том, что она разбивается. Гарриет крутит в руках острое лезвие и ненавидит себя за своё малодушие. Шрамов на бёдрах почти две сотни, и никто не обидится, если их действительно будет две. Гарриет полосует кожу, не глядя, сжимая зубы и стараясь не слушать, как лопается всё то, что делает её человеком. Гарриет плачет.       Доктор выбивает лезвие из рук и заворожено смотрит, как тёмная кровь медленно стекает по внутренней стороне бедра на пол, образуя маленькую лужицу. Гарриет пытается отпихнуть его, пытается вжаться в угол и не утонуть в собственном страхе и собственной боли. Гарриет не хочет знать, сможет ли она пережить эту ночь. Доктор решает за двоих, когда пытается хоть как-то стянуть раны лейкопластырем и набрать девять-один-один.       Доктор называется её мужем, когда врач выписывает направление на повторный приём и советует проконсультироваться с психотерапевтом в клинике. Гарриет в его рубашке и слишком выбита из колеи, чтобы что-либо отрицать.

***

      Гарриет сорок, когда Доктор вытесняет из её жизни понятие личного пространства. Для Гарриет Доктор везде, начиная от аудитории с первокурсниками и заканчивая совместной постелью. Он забирает её с работы, несмотря на то, что его лекции всегда заканчиваются на два часа раньше, и отвозит на сессии, терпеливо дожидаясь их окончания, хотя коллеги и его зовут пропустить по стаканчику виски в пабе напротив их факультета. Доктор как верный пёс, и Гарриет не знает, радует ли это её.       Гарриет навязчиво кажется, что у Доктора просто не остаётся выбора. Что Доктор может быть с ней, только теряя всех остальных. Ей стыдно и хочется застрелиться, а мистер-в-соломенной-шляпе настойчиво советует провести совместную сессию, чтобы хотя бы приоткрыть пандоровский ящик. Доктор и Клара дарят красивый букет нарциссов на её день рождения, и Клара совершенно по-детски признаётся, что соседской клумбе они всё равно не нужны. Доктор краснеет под насмешливым взглядом голубых глаз, и Гарриет понимает, что не готова разбивать этот мир очередной своей болью.       Когда из приюта приходит письмо о том, что Кларе нашли подходящую семью, тревога разливается океаном, забиваясь во все углы. Клара кричит, злится и плачет, разбивая набор фарфоровых чашек, подаренных Доктору когда-то на Рождество. Клара не хочет новых родителей, и, когда приходит мадам Нокс, Доктору приходится врать, что девочка на празднике у подруги и что лучше будет приехать в другой день, потому что праздники для детей священны. Для Клары священна её семья, в которой у неё есть папа, Гарри и Ручки. Другой ей не нужно. Гарриет находит рыдающего ребёнка под их кроватью и обещает, что никто не посмеет её забрать.       Доктор делает Гарриет предложение в тот же вечер, и это похоже на жест слепого отчаяния. По крайней мере, женщина не видит других причин. Она, собственно, и не видит причин, чтобы отказываться, если их фиктивный брак может спасти хотя бы одно ментальное состояние в этом доме. Гарриет согласна, потому что роль хорошей подруги удаётся ей лучше всего.       Уже в мэрии Доктор признаётся, что носит кольцо в кармане больше двух месяцев, и Гарриет истерично называет его идиотом, рассматривая новое свидетельство о браке. Доктор даже не пытается оправдываться.

***

      Гарриет сорок один, когда она осторожно укладывает в своей голове осознание себя как замужней женщины. Гарриет и жена ─ это как Гарольд и маникюрная пилочка: смешно до колик, но никто почему-то не смеётся. И ей хочется двести первую полосу на своём бедре.       Гарриет никогда не спрашивает, красива ли она. Гарриет предпочтительнее даже не думать об этом. Потому что она вся слишком острая, слишком тонкая и слишком сломанная, чтобы нравиться хотя бы себе. Переход не спасает от самоненависти ─ только расставляет всё на свои места. Если Гарольд не видит в себе мужчину, то Гарриет ─ достойную кого-то женщину. Мистер-в-соломенной-шляпе называет это симптомом болезни и предупреждает Доктора, что гипертрофированность её страхов гораздо больше её самой. Доктор давно не ребёнок, чтобы отступить после первого отказа.       Доктор убирает фотографии своей прошлой жены в нижний ящик шкафа в гостиной. И весьма раздосадовано ворчит, что теперь придётся делать новые, потому что пустые рамки на каминной полке выглядят очень пугающе. Гарриет смешно, потому что весь подвох заключается в его отсутствии. И вся боль существует только в её голове.       ─ Ты ещё скажи, что влюблён в меня, Тета.       ─ Скорее люблю.