Танцы на ножах

Я побрел на другой берег, ловя каждым шагом уходящий из-под ног асфальт раскачиваемого грузовиками моста. Хотелось уйти от всего сразу – от визжащих детей, для которых неустойчивая конструкция была лишь бесплатным аттракционом, от подвыпивших компаний, бредущих в город после разгульного пикника на дачах на том берегу реки, от влюбленных парочек, потихоньку собирающихся здесь, чтобы посмотреть на закат, от всей этой суетливой жизни и собственных путанных мыслей. Мне вдруг стало до чертиков одиноко. Ни злости, ни обиды уже и в помине не было. Я упрямо винил себя в чем-то, в чем и сам не знал. И еще до одури хотел его увидеть. Пусть даже придется напороться на язвительную усмешку, пусть услышать очередной подъеб, лишь бы… Ну вот просто галстук отдать и все. Мне было страшно. Так страшно, что ощутимо подташнивало и делалось холодно в груди. Хотя я и сам не знал, чего боюсь. То ли невесть с чего напридуманного самоубийства парня. Нет, я в это совсем не верил – вроде бы и повода нет, и ну не мог я представить Кова в этой роли. Правда, я был до сего дня твердо уверен, что Басков принадлежит к той категории людей, что просто так не убегают с работы. А вот не угадал, оказывается. Да и сознание пыталось мне подкинуть несколько картинок одна другой омерзительнее, но в них не верилось совершенно. А может, я боялся просто того, что парень исчез из моей жизни навсегда, и мне придется вернуться туда, в прошлое, которое теперь было для меня непереносимо тусклым и почти отвратительным. А сам я боялся что-либо менять. Впервые приходилось признать, что я трус и слабак. И было чертовски обидно и жалко себя одновременно. Я брел по траве, не ища тропинок и никуда особо не стремясь. На противоположном берегу шумный город постепенно украшался вечерними огнями, становясь ярким и чуть вульгарным, как наряжающаяся на вечеринку девчонка – чуть толще, чем надо, черная линия подводки вокруг глаз, чуть развратнее, чем хотелось бы, алая помада на губах, дешевые побрякушки слишком громоздки, короткая юбчонка… ах, да ладно. А над рекой расплывался закат. Толстомордое солнце, так и сияя самодовольством, устраивалось на ночлег в пухлых перинах серо-розовых облаков. Почему-то ему совсем не было одиноко в этой громадной постели. А мне вот было. Одиноко. Даже когда ночевал не один, чувствуя рядом теплое, нежное тело очередной пассии, прижимаясь щекой к рассыпанным по подушке ее волосам или прикасаясь ладонью к мягкому их ежику на коротко стриженной макушке, чувствуя аромат духов, женской кожи и тот особенный запах – спермы, пота и похоти, что всегда оставался на простынях после вечерних утех. Все это было приятно, уютно и все равно одиноко. С Басковым было все совсем не так. Странно, сложно, бредово. Но почему-то вдруг оказалось до безумия нужным. В какой момент это случилось? В прошлую нашу встречу, когда уже не захотелось разорвать объятия? Или там, на крыше, когда его губы шепнули «доверься»? А может, еще раньше? В пыльной подсобке? Там, где ревность смешалась с желанием… Я стиснул в кармане рулончик галстука и вздрогнул, когда на самом краю высокого берега вдруг различил темный силуэт на фоне малиново-серого заката. Наверное, такое бывает только в дурацких любовных романах, но это был он – Басков, бля, собственной персоной. Сидел себе, как ни в чем не бывало, свесив ноги с обрыва, и смотрел вдаль. Черные волосы в косых лучах солнца казались темно-кровавыми, а белая офисная рубашка - алой. - Закатом любуемся? – с трудом изображая ядовитость в голосе, выдавил я, останавливаясь в нескольких метрах за его спиной и не решаясь идти дальше. Басков удостоил меня недолгим взглядом через плечо и снова вернулся к созерцанию окрестностей. Потоптавшись на месте и чувствуя себя совершенным идиотом, я снова попытался обратить на себя внимание: - Я тут… вот… галстук… На этот раз вообще никакой реакции не наступает. Но почему-то мне кажется, что парень улыбается. Своей всегдашней нахальной улыбкой. Я это прямо всей шкурой чувствую. Ладно. Да, я тупой. Да, я смешон, наверное. Но, блядь, ты мне нужен, Басков! Делаю глубокий вдох, выдох, еще немного топчусь в нерешительности, и, наконец, обматерив самого себя, быстро подхожу к самому краю, стараясь не смотреть вниз. Сажусь рядом с парнем, тоже свешивая ноги с обрыва. Сердце пропускает удар, внизу живота неприятно сводит. В голове застревает глупейшее опасение, что с ног сейчас свалятся ботинки. Туда. Вниз… Я знаю, что не свалятся. Как и знаю, что нельзя упасть с того моста, потому что перила почти по грудь, но… Судорожно сглатываю, борясь с почти непреодолимым желанием вскочить и отползти на четвереньках от опасного края. А парень словно и не замечает ничего. Теперь я могу заглянуть в его лицо, подкрашенное закатом в странный мистический какой-то цвет. Сейчас он ужасно похож на вампира из голливудского ужастика – его глаза в отсветах последних лучей засыпающего солнца кажутся алыми, словно у демона, а тонкие губы чуть снисходительно и мягко улыбаются. Но это все-таки он – парень, научивший меня ходить по краю. По краю вот этого обрыва. И той крыши на пятнадцатом этаже. И всей моей непутевой жизни в общем-то… Между нами на траве лежит пиджак Кова. Кладу на него треклятый галстук, но так и не выпускаю его из рук. Басков молчит и смотрит на закат, но все же накрывает мои пальцы своей ладонью. А я гляжу вниз. Там серебрится, словно темные лезвия ножей, уходящая в сумеречную тьму река. Из-за странного исчезающего света кажется, что острые грани касаются наших ботинок, и можно пойти по ним, если перебороть страх. Что же, наваждение мое, мы ведь с тобой так любим танцевать на ножах… И вот теперь я объявляю «Белый танец».