Танцы на ножах

До конца рабочего дня я просидел в полном отупении и откровенно забив на работу. Настроение мое рухнуло вниз так резко и необратимо, что погребло под собой и мыслительные способности, и жалкие остатки банального житейского опыта, даже не посмевшего вякнуть про реальную возможность распрощаться с работой, если кому из руководства вздумается заинтересоваться, чем это занимается в рабочее время ведущий специалист. А занимался он гонянием по экрану шариков. Вполне возможно, в игре и был какой-то смысл, но меня не волновало даже это. Первая мысль посетила мой мозг только тогда, когда я медленно полз к выходу по окончании рабочего дня. И мысль сия заключалась в том, что галстук бы все же нужно отдать. Мне, конечно, до ужаса хотелось знать причину столь внезапного бегства Баскова из нашего крысятника, но об этом я как-то не задумывался. Уже на улице в приоткрывшуюся в моем мозгу дверку умственной деятельности начали потихоньку просачиваться мысли. Сумбурные и неполноценные они все имели сугубо нерадостную окраску, и на общей волне собственной звезданутости и проснувшихся некстати комплексов я принялся успешно «накручивать» себя. - Ну, конееечно, чего ему у нас ловить, гению такому? – начало размышлений было еще вполне ядовитым. – Это ты, тупица, сидишь в курятнике, петух ощипанный. А Басков – орееел… Мне представилось все в картинках – офисные девочки в виде белоперых «хохлушек», две старые дородные наседки, с достоинством безразлично дремлющие на насесте, – Ираида Николаевна и Людмила Константиновна, и я, Сигизмунд, старым таким петухом расхаживающий по загаженному пометом полу, задрав клювастую голову со свисающим на глаз гребешком и расправив порядком ощипанный полинялый хвост. И совсем отдельно, словно в другом мире, гордый орел Ков почему-то с блестящими черными крыльями и темно-синими совсем не птичьими глазами. Картинка мне не понравилась. В душе зашевелилась уязвленная гордость, раздражение на парня и злость на себя. Ну, с гордостью все понятно – каждому хочется быть птицей большого полета, да не у всех получается, но кто ж согласиться-то, что виной тому ты сам? Злость на себя тоже была гостьей привычной. Как-никак периодически заглядывала то по поводу очередного падения в лужу, благодаря собственной дурости, то по более глобальным оплакиваниям судьбинушки моей горькой. В парне меня сейчас раздражал совсем не его внезапный уход, ну, правда, мало ли какая вакансия подвернулась, а то, что… А что собственно? Вот зря я об этом подумал, зряяяя… Не, ну, блядь, вот почему я должен сейчас тащиться к нему с этим дурацким галстуком, а?! Самому зайти за ним днем на работе нельзя было? Пара минут бы не устроила! И ёб-й паршивец ведь вообще по-тихому свалил – пораньше утречком, чтобы даже не встретиться ни с кем. Да и нахуй с кем-то? Со мной!!! Да, блядь, почему нельзя было хоть слово мне сказать? В конце концов, я не кто-то, я – его куратор! А он блядь…! Куратор… ну вот чего я сам себе-то хрень мелю? Можно подумать, в этом причина… Причина… Да, блядь, причина в том, что у нас с ним было! БЫЛО!!! И это «было» мне всю жизнь перевернуло. А ему что? Игрушки? Или что, блядь, попользовался и свалил?! Да с него станется!!! Перед глазами всплыло лицо парня с привычной саркастической ухмылкой на нем, и все внутри прямо закипело от ярости. Вот доберусь сейчас до него и галстук этот ему в задницу затолкаю! Без предварительной подготовки, бля!!! Я уперся в черную решетку перед квартирой парня, почти невидящими от злости глазами таращась на идиотские розовые стены, и со всей силы давя на испугано дребезжащий звонок. В ответ не раздалось ни звука. Я простоял на лестничной клетке еще минут десять, терзая ни в чем не повинную кнопку и ощущая, как ярость неотвратимо и вполне ожидаемо переплавляется в тихую истерику. Нет, конечно, парень вполне мог быть на новой работе и потому его отсутствие дома пугать не должно было, но… Но это же я! Мысли все еще вертелись вокруг пресловутого «было», но направление свое сменили на паническое – а вдруг это я во всем виноват? В чем? Ну, суслики мои, ну откуда я знаю? Я грубый бесчувственный чурбан. Я неловок и самовлюблен до крайности. А если я обидел его чем-то? Сам не заметил, но обидел? Терзая себя таким образом, я выскочил из басковского подъезда и понесся по улице, не разбирая дороги. В голове уже варилась целая каша образов, когда-то сладких и пленительно возбуждающих, а теперь раскрашенных моими самобичевательными бреднями в цвета горькие, пугающие и, пожалуй, даже трусливые. А если его обидело мое невнимание? Ну да, мне было так хорошо, что и языком шевельнуть не получалось, но, блин, можно же все-таки хоть как-то отреагировать… Ну не ублажать же меня он подрядился. Вряд ли возможность вылизать мне зад являлась мечтой всей его жизни. А я… Я только балдел в его руках, принимая все как должное. Пальцем не шевельнул, чтобы ему приятно сделать. Эгоист чертов! Но, бля, я… я же просто не мог по-другому! Со мной никогда же так не было… Вообще-то у меня с парнем никогда не было. У меня всегда были девочки. Разные. С одними было замечательно и продолжалось некоторое время, с другими скучно и заканчивалось уже следующим утром зевком и удаленным из телефона номером. С худенькими и пышками, властными и послушными, женственными или похожими на мальчиков, я всегда был собой – уверенным в себе, умеющим обращаться с бабьим племенем мужиком. Я доставлял им удовольствие, не забывая и себя. И был твердо уверен, что по-другому не бывает. Я был собой. Точнее, я так искренне думал. И вот теперь. Теперь я стою на опасно раскачивающемся мосту за городом, куда меня вынесла какая-то нелегкая и собственные отключенные от мозга ноги. Стою, прижимаясь грудью к парапету и глядя на пугающую глубину речного русла внизу. Мост совсем не предназначен для тяжелых машин, и большегрузы, проносясь по нему, заставляют всю конструкцию судорожно колыхаться, а сердце в ужасе замирать в груди. Я всегда боялся высоты. До обморока, до захлестывающей невозможности дышать и жалко подгибающихся коленей. Но сейчас меня пугал не мост. То, что произошло в моей жизни, было пропастью куда большей, чем эта река внизу. Пропастью у самых моих ног.