Тени стёртых душ

На кончиках пальцев щипало ожидание, слегка скребло кожу и устало вздыхало. Частой гостье надоело каждый раз приходить и наблюдать за этими двумя, скрывавшими в себе ураганы, сравнимые с извержениями крупнейших вулканов мира. Она томно шептала на ухо одному поспешить, а второй — дождаться. Ожидание тоже имело свой предел, поэтому и сейчас она торопила и щекотала нервы своими сожалеющими смешками. — До шести лет я рос в детдоме, — наконец, тишина сдалась, и голос Нацу прошил воздух сквозящим холодом, — а потом вдруг появился он — добрый дядечка по имени Игнил, который что-то нашел в таком непослушном, вечно шумном сироте как я. Он решил меня усыновить, да и мне было только в радость, — при этом Нацу грустно усмехнулся и слегка прищурил глаза. — Но что-то мешало? — осторожно заметила Люси. — Да, была одна проблема, — цокнул он и закусил губу. Она видела, что он будто вырывал воспоминания ошметками приросшей гнили через глотку. Ему было больно, но еще больнее было понимать, что оставлять это — чересчур тяжело. — И у этой проблемы было имя. *** — А Венди!? — испуганно воскликнул мальчишка с розовой растрепанной шевелюрой и взглянул на двоих взрослых, которые стояли рядом с ним и мило улыбались. — Венди? — мужчина тридцати лет удивленно вскинул бровь. — Это девочка, с которой Нацу постоянно играет, — аккуратно пояснила женщина, стоящая рядом и взглянула на того. Мальчик закусил губу до боли и сжал кулаки, все так же пронзая взглядом этих двоих. Мужчина замешкался и через пару секунд одобрительно кивнул, присев на корточки перед ним. — Давай ты мне о ней расскажешь, — он ободряюще улыбнулся и положил массивную ладонь на макушку ребенка, — и мы заберем ее с собой. — Так можно? — недоверчиво, но с толикой надежды спросил он. — Можно, — хохотнул тот и кинул вопросительный взгляд на женщину. Та, в свою очередь, снисходительно кивнула: — Надо только изменить заявление для подачи в суд. *** Люси выдохнула, понимая, что эта Венди, как оказалось, не была для него простой незнакомкой, ничего не значащей в его жизни. — Она была на четыре года меня младше, совсем крошка, — хрипло продолжил Нацу, — наверное, это и заставило меня в первый же день, когда ее только привели, подойти и заговорить. С тех пор мы не отходили друг от друга ни на шаг, — потер подушечки пальцев и сжал их в кулак, — я обещал защищать ее, поэтому не мог просто оставить и уйти с Игнилом. — И если бы он не забрал ее… — промолвила тихо Люси. — То и меня бы не смог, — отрезал и замолчал на короткое мгновение, приводя в порядок слова, которые крутились на языке. Его грудь коротко и почти незаметно вздымалась, подавая воздух в критически маленьких, но достаточных для дыхания дозах. Больше и не требовалось, потому как память и без того яро сжимала мозги, нашептывая ядовитые проклятия. И Нацу боролся, старался их игнорировать и вновь окунался в это пробивающее ребра пространство, где на каждом шагу натыкался на шипы, царапающие кожу. — Через год суд разрешил взять опеку над нами двумя, так мы и перебрались в его дом уже на правах законных наследников, — прикрыл глаза и выдохнул, рисуя в уме образ тех лет, — и дом этот был просто замком, как мог подумать любой ребенок, только что выбравшийся из простенького приюта. Мы полюбили это место всей душой: играли там, бегали, смеялись, проводили время вместе. Наконец-то научились любить свое детство. — А Игнила? — сглотнув, перебила его Люси. — Игнила? — Нацу взглянул на нее и застыл в недопонимании. — Его вы полюбили? — пояснила она свой вопрос и внимательно следила за реакцией подопечного. Тот улыбнулся уголками губ и вновь закрыл глаза, размеренно дыша. Притянул колени к себе и облокотился на них. Все еще молчал и мысленно подбирал слова, чтобы ответить. Наконец, прочистив горло, он уверенно произнес: — Он был для нас всем. Фраза теплом разлилась по телу, заставляя Люси грустно улыбнуться и принять такой ответ. Но по легким воздух колол неприятной изморозью от понимания того, что слово «был» копотью прилипло к дну его сердца. Именно эту копоть Нацу сейчас нещадно сдирал, выкидывая за пределы собственных сожалений. *** Солнечный луч настойчиво блеснул в глаза, заставив мальчика с недовольным бурчанием открыть глаза и медленно обвести комнату взглядом. Не успел он добраться до входной двери, как оттуда быстро выскочила девочка четырех лет и с визгом кинулась на лежащего: — С Днем рождения, братишка! — она радостно тянула его за уши и звонко смеялась, слыша в ответ такой же искренний хохот. — Отпусти-и-и, — взмолился Нацу и активно замахал головой, стараясь вырваться из цепких ручонок своей сестры, — ну пожалуйста, Венди-и-и! — До восьми еще два раза, — ехидно заметила она в ответ и потянула уши еще пару раз, затем весело вскочила и глянула в сторону двери. Там, опираясь о дверной косяк и держа в руках большой разноцветный торт с восемью свечками, стоял и широко улыбался Игнил. — С Днем рождения, Нацу! — громко поздравил он сына и осторожно подошел к кровати, немного наклоняясь и смеясь в голос с Венди. — Сегодня ты не лунатил, так что заслужил загадать желание и задуть свечи. — Желание? — глаза у мальчика прямо-таки загорелись. — Желание, — кивнул тот в ответ и усмехнулся. Нацу весело хмыкнул, мечтательно закрывая глаза. «Пусть мы всегда будем вместе!» — пронеслось в голове. Уже через мгновение он набрал в рот воздух и резко выдохнул, задув лишь пару свечек. — Не все, — расстроенно произнес он и взглянул на Игнила, поджав губы. — Теперь желание не сбудется? — Сбудется, — успокоил его отец и погладил по голове, — обязательно сбудется. *** Люси поникло вылавливала эти отрывки из его сознания, которое он открыл, начав рассказывать о своем прошлом. Она могла заглянуть в любой уголок его разума, отыскать причину гнилых сомнений, пройтись по пыли засохших надежд, но не хотела. Послушно следовала по лабиринту за его голосом и находила те мгновения, которые он разрешал смотреть. И вот сейчас, заметив в той комнате еще Игнила и Венди, она пристально их разглядывала. Первый был ухоженным тридцатилетним мужчиной, одетым в домашнюю одежду. Но его повадки были схожи на тех, кто имел за плечами немалое состояние и мудрые взгляды на жизнь. В глазах на дне плескалась печаль, но за последний год ее разбавил искренний детский смех, насыщенный верой в чудеса и благодарностью за любовь. — Игнил был состоятельным человеком? — задала вдруг вопрос. Нацу поморщился и через секунду сдержанно кивнул. — К тому времени, как в его жизни появились мы, он бросил свою работу и жил лишь на то, что успел заработать за десяток лет, — сухо пробормотал он, — мы ни в чем не нуждались, поэтому проблем с этим не было. — Бросил работу и вдруг усыновил вас? — удивилась она. — Его жена… — Нацу сглотнул и почти выдавил из себя, поясняя: — Она скончалась при родах вместе с новорожденным сыном. *** Скрип двери отвлек парня тринадцати лет от выполнения домашнего задания. Обернувшись и не заметив никого в своей комнате, он тут же положил ручку на стол и прикрыл книгу, замяв нужную страницу. Осторожно шагнул в сторону коридора и вдруг услышал притихшее бормотание из спальни родителя. Воздух был прокисшим на вкус, словно в него выжали лимон, размешали с пылью и кислородом, разметая в каждую комнату запах алкоголя. — Папа? — Нацу неуверенно заглянул в комнату Игнила и заметил того, сидящим на полу и прислонившемся к стене. — Н-нацу? — подавив икоту, тот боязливо взглянул на сына. — Иди спать, уже поздно. — Что случилось? — он заметил припухшие глаза и опустился на колени, подползая ближе. Игнил неразборчиво что-то прошептал и махнул головой, стискивая собственные пальцы. Вдруг он тихо всхлипнул и усмехнулся: — Ему бы тоже исполнилось тринадцать сегодня. — Кому? — осторожно поинтересовался Нацу. — Помнишь, ты когда-то спрашивал меня о семье? — грустно улыбнулся тот и взглянул на опешившего сына, который медленно кивнул. — Моя жена и сын покинули меня ровно тринадцать лет назад, — он закусил губу и закрыл глаза, сдерживая слезы. Нацу молча сглотнул, не зная, что сказать, и сел перед отцом, опустив голову. — Что с ними случилось? — шепотом спросил, боясь надавить на больное. — Им просто не повезло, — устало выдохнул он и вдруг раскрыл глаза, почувствовав, как Нацу его крепко обнимает. — Ты же их сильно любил? — уткнувшись в его шею, он глотал запах перегара и пытался не заплакать. Игнил прижал сына к себе и прохрипел: — Не сильнее, чем люблю вас с Венди. *** — У нее было маточное кровотечение, а у ребенка — асфиксия, — шепотом произнес Нацу и глубоко вдохнул, — врачи не успели спасти ни одного. Люси вздрогнула, ощущая тугой ком в горле и не смея произнести ни слова. Почему-то сейчас хотелось сделать так, как тот тринадцатилетний Нацу, — обнять парня, уткнуться ему в шею и прошептать, что все точно будет хорошо, все образуется. Но она не могла. Обещала, что не будет жалеть, а просто выслушает. Да и лгать тоже было против ее принципов — она ведь знала, что ничего не образуется. Ничего не будет хорошо. По крайней мере, для них двоих. Тяжело вздохнув, она взглянула на образ сестры Нацу. Венди была милой девочкой с коротковатыми густыми синими волосами и по-настоящему искрящейся, заразной улыбкой. Ребенок, который был до безумно бьющегося сердца счастлив. Крошечными ручонками ловила солнечных зайчиков и смеялась, смеялась, смеялась. Смеялась, почти забыв прошлые годы, проведенные с мокрыми от слез глазами. Она забыла ту жизнь, схватив свое счастливое детство за хвост. — Я был на удивление послушным ребенком, — нарушил он тишину и продолжил. — Единственным исключением был мой сомнамбулизм, — прикусил губу, все так же не открывая глаз. — Почему не вылечился? — Врачи говорили, что это неопасно, — он прочистил горло и слегка кашлянул, — пару раз посещал сеансы гипноза, но они ни к чему не привели: я по прежнему иногда ходил по дому. Игнил в конце концов свыкся с этой мыслью и послушался специалистов, которые утверждали, что у детей это нормальное явление и оно скоро пройдет. *** — Ты меня ночью напугал, — чуть обиженно произнесла Венди, наливая сок в стакан. — Опять лунатил? — угадывая спросил Игнил и продолжил жевать приготовленный дочерью завтрак. — Забрался на мою кровать и стоял на ней, пока я не проснулась, — фыркнула она, взглянув на притихшего Нацу, который набил рот и старался игнорировать претензии со стороны сестры. — Папа, — вдруг она обратилась к Игнилу и вопросительно взглянула на него, — может, ему снотворное на ночь давать? Нацу поперхнулся и посмотрел на задумавшегося отца. — Фрид сказал, что до восемнадцати не стоит, — наконец, изрек он и облизал губы, — так что через год посмотрим на твое поведение, да, Нацу? — Еще чего, — пробурчал себе под нос, — не буду я эту дрянь пить. Венди поставила пачку сока на стол, подошла к брату и обняла его сзади, положив голову на плечи. — Тогда перестань быть таким легко внушаемым, братишка, — весело хмыкнула она, — ты ведь знаешь, что это проявляется от чувства тревоги. — Но я не встр… — попытался он было оправдаться, но не успел. — Мы все равно тебя любим, — поспешно его перебила и поцеловала в щеку, а затем выпустила из объятий и подошла к своему месту, рассмеявшись в голос, — но правда, перестань меня пугать. *** Нацу безмолвно выдохнул и сжал челюсть, сдерживая в себе горечь, которая горела под ребрами, крошила их на мелкие кусочки и сминала комьями воздух. — Фрид был твоим врачом с детства? — С пятнадцати лет, если быть точным, — опустил голову. — В восемнадцать он все же прописал мне флуразепам, — процедил сквозь зубы, царапая сжатую ладонь своими пальцами. — Лекарство не помогало? — наблюдая за реакцией Нацу, поинтересовалась она, прищурившись. Он приоткрыл глаза и, смотря в пол, произнес: — Помогало, — голос сквозил ледяным стоном, а глаза уже блестели под давлением слез, — но только поначалу, пока я его принимал. — Ты не всегда… — догадалась она. — С детства терпеть не мог какие-то пилюли, — почти прошипел он и прикусил губу. Минутное молчание сипло отозвалось за окном чужим смехом и шумом автомобильных двигателей. За границей квартиры жизнь продолжалась, текла своим чередом, бурля звонким клокотом зимних улиц, сырого ветра и звездных фонарей. Ловя руками людские эмоции, мороз хитро смеялся в унисон с нищими попрошайками, которые грустно напевали песни о счастливом прошлом и не менее счастливом будущем. — И почему-то за это поплатился совсем не я, — его голос дрогнул, сорвавшись в тихий всхлип. Зарывшись руками в спутавшиеся пряди, он чуть махнул головой. — Мне было двадцать, — хрипло, еле слышно прошептал он, — и накануне я повздорил с отцом из-за того, что… — нервно хохотнул. — Из-за того, что захотел бросить учебу и слетать с друзьями на месяц в Италию. Отец куда-то ушел,— резко выдохнул, не сдержав одну слезу, — а Венди задали в школе какой-то проект, поэтому она не спала всю ночь, что-то рисуя, вырезая, склеивая и раскрашивая, — замер и вдруг шикнул на самого себя, — а я был чересчур встревожен и лег спать пораньше. *** Пальцы неприятно чесались от вязкой жидкости, застывшей на коже. Устало потерев переносицу, Нацу резко открыл глаза и посмотрел на ладонь. Ему понадобилось пару секунд, пока он не различил в блеклых рассветных лучах грязные ладони, после чего сознание нещадно обожглось догадкой. Это была чья-то кровь. — Б-брат-тик, — слева послышалось тяжелое срываемое дыхание, заставляющее всю кожу покрыться противным холодом, — т-ты проснулс-ся? Нацу медленно повернул голову и вмиг оцепенел — рядом лежала до ужаса бледная Венди. Одежда была пропитана кровью, а одна ее рука слабо сжимала запястье брата, дыхание становилось все въедливее и громче. — Венди! — по щекам уже текли слезы, а свободной рукой он искал телефон, который обычно оставлял на тумбочке возле кровати. Но мобильного рядом не было, как, впрочем, и тумбочки. Он вообще находился не в своей комнате. Рядом лежали только испачканные в крови канцелярские ножницы. — Что произошло? — сипло дрожащим голосом спросил он, повернувшись к сестре и сминая ее в охапку, в надежде найти рану. — Больно, — выдохнула она и закашляла кровью, пачкая его майку. — Держись, — только и смог прошептать он, чуть ослабляя хватку, — прошу, только держись. — Не вин-ни с-себ… — захлебываясь, произнесла она. Нацу не знал, что делать, что ответить, что спросить. Нацу не знал, как можно помочь собственной сестре. Нацу ничего не знал. И это незнание резало не хуже острейших лезвий, насмехалось над беспомощными и заставляло склонить голову над своими потерями и выть, глотая собственные слезы, крики и всхлипы. Оно наслаждалось человеческой слабостью, с трепетом слушало очередные вздохи, охрипшие голоса, со смехом читало о сломавшихся судьбах и сгоревших душах. *** — Она умерла у меня на руках, — уже не сдерживая слез, просипел Нацу, — на руках собственного убийцы. Люси молчала и смотрела сквозь оконное стекло, молча дыша и ощущая влагу на щеках. Ловила взглядом на посеревшем небе облака, которые плыли по течению ветра и переговаривались между собой, обсуждая, возможно, человеческую ничтожность. «Ты не убийца», — хотелось сорваться с языка, но голос пропал. Сломался, будто тот двадцатилетний Нацу из прошлого. — Я долго не мог прийти в себя, — отдышавшись, произнес он, — сидел в обнимку с Венди, надеялся, что вот-вот она рассмеется и скажет, что все это была шутка… — грузно выдохнул. — Но ни через минуту, ни через пять, двадцать минут так и не задышала, — вытер тыльной стороной ладони одну щеку, — а потом вернулся Игнил. *** — Ты ни в чем не виноват! — пощечина отрезвляюще пробила затуманенный разум. — Я ее убил! — громко воскликнул Нацу, приподнимаясь на коленях и прижимая Венди к себе. Игнил не знал что делать: он так же плакал, стискивая челюсть, пытался забрать ее тело и дрожащими пальцами набирал чей-то номер на телефоне. В его сердце, когда-то заново наполненном детскими улыбками, смехом и счастливыми воспоминаниями, вновь разрасталась гниль, такая знакомая и такая… Смертельная. — Сынок, — его голос хрипел низким басом, пугающе возвращая в реальность, — ты ни в чем не виноват, запомни и всегда повторяй это. *** Нацу обнял себя, уткнувшись носом в сложенные перед собой руки. Всхлипы становились все чаще, а слезы — все соленее, как в тот день. — Он взял всю вину на себя, — прошептал сквозь тишину. Люси продолжала считать облака, сжав губы в тонкую полоску и проклиная все небесные силы в несправедливости человеческих судеб. Этот парень казался таким бездумным еще в первую их встречу, она даже мимолетом подумала, что ему стоило жить дальше, приносить в этот мир еще больше света и смеха. — Почему ему не дали срок? — сожалеюще промолвила. — Смертная казнь — это ведь слишком жестокая мера наказания даже для большинства убийц. — Это его решение, — отрезал Нацу и вновь погрузился в воспоминания. — Когда мы виделись в последний раз перед судом, он так и сказал: «Я больше не могу, на мою долю выпало слишком много смертей». — Но оставался ведь ты! — неверяще воскликнула она. — «Прости меня», — прошептал тихо, — вот, что он ответил мне, — усмехнулся с болью в глазах, — и уже через несколько минут в зале суда рассказывал, как убил собственную дочь, скрашивая все события выдуманными подробностями, — прищурился. — А я сидел в нескольких метрах от него и ничего не мог сказать. — Почему? — Просто принял его решение, — покачал головой, — я был не в силах видеть его страдания, потому что даже со своими справиться не представлял возможным. Избавился от большей части денег, отдав в сиротские приюты, купил себе эту квартирку и перебивался на нескольких работах, надеясь утонуть в пучине трудовых будней. Фрид настоял на постоянных посещениях, даже согласился заняться мной на бесплатной основе, потому как хорошо общался с Игнилом. Сглотнув, Люси мягко прикоснулась к его голове и, пустив очередную слезу, сказала: — Но ты справился. Нацу поднял на нее свои влажные глаза и еле слышно произнес: — Последние слова Венди были «не вини себя», — голос мурашками пробирался под ребра и скреб кости своей сухостью, — но я до сих пор помню, каким цветом были ее мертвые глаза. Несильно сжав пряди волос, Люси не нашлась, что ответить и подалась вперед, оставляя поцелуй на лбу подопечного. — Спи, — нежно промолвила и опустила ослабшее тело на пол, подарив тому возможность забыться в дреме. Затем она вновь взглянула на небо, прочитала в облаках издевательскую усмешку, которая жадно вдыхала сырые воспоминания, пропитанное людскими слезами и переживаниями. Облака насмехались над детьми, которые в каждый день рождения с восторженными криками задували свечи. Облака будто кричали каждому, смотревшему на них: «Плачь, плачь, плачь». И Люси не выдержала, поддалась эмоциям, горящим внутри сердца тусклыми искрами. Ведь зачем-то же она плакать научилась?..