Тени стёртых душ

Если дыхание сводит легкие до треска, врачи настоятельно просят сходить провериться в больницу. Если кожа зудит и краснеет от касания, вам пропишут мазь. Если в глазах все размыто, можно получить рецепт на очки или линзы. А если диагноз незнаком никому из специалистов, они искренне посоветуют вам молиться. Люси во врачебных советах не нуждалась, и без того прекрасно понимая, что ее диагноз — стертая душа. Вакцины не существовало, побочные эффекты — пробуждение желания противоречить законам Божьим. Да и не пытался никто лечить эту болезнь, потому как ни у кого еще она так не прогрессировала. Просто никто так не хотел жить среди людей. Даже сами люди. — Один день, — неуверенно произнес Джерар и в который раз вопросительно взглянул на Люси. — Двадцать лет, — непреклонно повторила она и откинулась на спинку мягкого бежевого кресла, стоящего перед окном. Там светило солнце. Яркое, светлое, почти испепеляющее. Но такое… Ядовитое. Заражало кровь, щипало своим блеском глаза и шипело на облака, поддаваясь их игре в прятки. Оно опять наблюдало за тем, как Люси отчаянно боролась за свое право. Право научиться чувствовать. Любить, ненавидеть, переживать, смеяться, кричать от бессилия, визжать от восторга. — Люси? — за спиной раздался скрип двери и неуверенный голос. — Эрза, — удивленно протянула и чуть обернулась. — Она была твоим хранителем с самого рождения, — пояснил Джерар и кивнул Скарлет на кресло рядом с Люси, — именно они возвращают память своим бывшим подопечным. — В-возвращают память? — дернулась Эрза и испуганно посмотрела на господство. — Но ведь мы теряем ее при возрождении без права на восстановление! — Мы теряем не память, — выдохнула громко Люси и опустила голову вниз, заставляя обоих молча слушать, — мы теряем право на то, чтобы ее нам оставили. Господство тихо кашлянул и закрыл глаза, набрав в легкие воздух. — Вернее, это право у нас отбирают. — Ничего не понимаю, — сухо пробормотала Эрза, неверяще уставившись в окно. — Потому что ты даже не задумывалась об этом, — хмыкнула Хартфилия. В тишине, которая задорно играла с солнечным светом, голос Джерара холодом прошил каждую клетку. — Я объясню. *** — Прости. Второй раз серафим виновато произносил это слово, что обвивало тело Люси чувством слабости перед самой собой. — Почему вы извиняетесь? — сухо прошептала она, стараясь дышать равномерно. — Я должен просить прощения перед всеми благословленными, но не готов увидеть осуждение с их стороны. — Осуждение за что? — не поднимая глаз, пробормотала. — Я не готов даже тебе все это рассказывать, — вздохнул Макаров, — потому что… — Расскажите, святейший! — резко вскинула голову и посмотрела прямо в его глаза. В них плескалась горечь, что на вкус была словно деготь. Медленно сглотнув, серафим продолжил, не уворачиваясь от взора: — Потому что осуждение с твоей стороны в сотни раз больнее. Молчание своими когтями мелко перебирало каждый миллиметр кожи, насмехаясь над хранительницей. Она поддалась своим ощущениям и желаниям, отказавшись зваться обычной среди возрожденных. Она отказалась от себя новой. И серафим сейчас в который раз отчаянно рвал ее мысли на части, ошметками разметая вокруг. — Благословленные не теряют память при возрождении, — спокойно произнес он, затаив дыхание. — Это мы ее отбираем. — Мы?.. К рукам будто песок прилип, между пальцев шершавя неприятно. А в глазах — пусто. — Триада приближенных к Господу. — Серафимы… — тихо произнесла она. — Херувимы, — в том же тоне продолжил Макаров. — И престолы, — закончил перечислять Джерар, который внимательно следил за состоянием Люси. Хотя он и сам сейчас боялся взглянуть в глаза серафима. Отчаяние взгляда того хлестало разум черными тенями. — Много тысяч лет назад, когда люди еще не были так опасны и кощунственны, хоть и не создавали такого культа религии, мы заметили одну вещь: хранители постоянно медлили с очищением, им будто нравилось находиться рядом с людьми, наблюдать за их действиями, наставлять. Им было сложно прощаться с ними, давая шанс на обретение Божьего благословления. — Им нравились люди, — заметила Люси. — Дело даже не в этом, — отрицательно кивнул головой и хрипло вздохнул, — они проживали чужие жизни наравне с людьми. — Жили? — Жили, — прикусил губу. — И не хотели, чтобы те умирали, потому что эту возможность они вновь теряли, приходилось пристраиваться к новым подопечным, привыкать к новым жизням, новым привычкам, новым взглядам. — Святейший, — Люси слабо перебила его и вопросительно взглянула на того, — они все помнили? Макаров грустно усмехнулся. — Тогда мы поняли, что память и является главной слабостью благословленного. Они все помнили, что значит — быть человеком. — И вы отобрали у них это. — У нас не было другого выхода, — прищурился, взглянув на широкий луч, пробивший стекла своим блеском. Сипло вздохнув, Люси тихо прошептала: — А катастрофы — ваших рук дело? — Люди практически не умирали, — спокойно ответил он, — приходилось полагаться на природное очищение. — Там были только грешники? — Нет, — отозвался, сложив руки за спиной, — один из погибших в такой катастрофе сейчас находится здесь. Сглотнув, она обернулась на Джерара, который, в свою очередь, удивленно выдохнул. — Землетрясение Дзеган-Санрику, 13 июля 869 год, — четко произнес серафим и посмотрел на господство, — тогда погибло всего лишь 1000 человек. — Они очистились? — спросил в свою очередь тот. — Десять душ. — Из тысячи… — сцепив ладони, хрипло промолвила Люси. Облака будто скользили по плоскости, задевая крыши храма небесных сил и царапаясь о них. Им было невдомек остановиться и застыть. Им было незнакомо чувство покоя. Люси, кажется, тоже начала его забывать. — Минойское извержение 1500 года до нашей эры принесло в жертву сто тысяч, — обрубил ее поток мыслей и серьезно посмотрел на нее. — Извержение вулкана?.. — напрягла она память. — Очистилось две сотни. Чувство, что по сердцу несколько раз полоснули острым лезвием ножа, ядовито лизнуло раны и ухмыльнулось. Там, на ребрах, было высечено «нечестно». Потому что так умирать «нечестно» перед самим собой. Чувствуешь себя брошенным в кипяток, в котором варятся собственные грехи. — В этом была вина всех хранителей: они не смогли подготовить подопечных к очищению, — голос серафима колол сознание холодом. — Тогда-то триада решила отбирать всякие воспоминания у любого благословленного из двух остальных триад. — Даже у тех, кто на тот момент уже был благословленным, — самому себе пробормотал Джерар. — Поэтому ты получил ранг господства — как один из немногих очищенных в то время. Твоя душа тогда не сломилась и обрела благословение. Люси беззвучно хмыкнула, опустив голову. Она понимала, что душа Джерара не сломилась до сих пор. — Вы отобрали у нас память, — вдруг смело сказала она, — но дали ли что-то взамен? — Любой мог попросить ее вернуть, — неуверенно ответил серафим. — Любой, кто знал об этой возможности, — фыркнула та, закрыв глаза, — но ведь таковых не было. — Были. Люси мгновенно уставилась на подавшего голос Джерара. Он стоял спиной к ней, наблюдая за небосводом и мерно выдыхая протертый святостью воздух. — Силы, господства и власти знали об этом правиле, — пояснил он. — Но из-за того, что мы, вторая триада, отвечаем за основы мироздания, все отказались от памяти и выбрали рассудительность. — Даже вы, святейший? Господство медленно полуобернулся к ней и, скрывая ухмылку, спросил: — А почему же я должен был ее оставить? «Потому что вы человечнее любого человека», — мысленно улыбнулась в ответ и отвернулась Люси хотела ощутить свое прошлое. Она хотела обрезать крылья и почувствовать себя на одном уровне с людьми. Услышать их и ответить, чтобы услышали они. — Любой благословленный вправе вернуть себе память, но он теряет один день, — произнес Макаров, вновь привлекая внимание. — То есть, я могу хоть сейчас попросить об этом? — Люси внимательно глянула на него. — Да, — кивнул тот, — однако ты тоже его потеряешь, Люси. — Я к этому готова, — задумчиво протянула она, чувствуя, что в легких воздух стал приторным, приправленным хрустящей пылью ожидания, — один ничего не значит. — Даже если я тебе скажу, что у тебя их осталось мало? — горько просипел серафим. Лезвием полоснуло по коже рук, сдирая и приправляя открытые раны солеными словами. Словами очередной истины. Она и впрямь была соленая, в отличие от своей противоположности — лжи. — Я надеялся, что исход будет другой, но… — тот медленно дышал и тянул буквы, пробуя их на вкус и понимая, что они действительно соленые. — Но ты уже научилась ронять слезы. Это последняя стадия. Благословленные не знают, что это такое. — Но я ведь хранительница! — воскликнула от бессилия. — Ты теряешься среди своих теней, — прищурился Макаров, — среди теней своей стертой души. Ты теряешь свой ранг. — Как же… — закусив губу, она сжала руки в кулаки и резко зажмурилась. — Это цена, которую приходится платить за истину, — сам того не желая, саднящим голосом произнес Джерар. — Либо сгоришь в звездном сиянии, — произнес серафим, — либо падешь. Люси мысленно сжалась и сухо пробормотала: — И никакого выбора? — Никакого. Мне больно это говорить, но у тебя осталось три дня. *** Солнечные лучи переливами игрались в прядях алого цвета, отражаясь в глазах Эрзы пустым пространством. Она не шевелилась, казалось, даже дышать перестала. Кожа выглядела болезненно бледной даже для благословленной — для неживой. — Три дня? — не своим голосом прохрипела. — Если отдаст завтрашний на возвращение памяти, то и вовсе один, — виновато ответил господство. Эрза сглотнула и тихо присела на кресло рядом с Люси, которая сидела не поднимая головы. — Ты готова отказаться от всего? — осторожно спросила она, так же уставившись в пол. Хартфилия передернула плечами и хмыкнула. — Отказываться уже не от чего, один день меня не спасет. Они все знали, что это так. Наверное, поэтому Джерар так слабо пытался ее отговорить. В нем тоже боролись две стороны: человека с амнезией и господства с законами Божьими. — Усыпи ее, — господство медленно подошел к ним и кивнул в сторону Люси. — Как? — удивилась Эрза. — Ее душа все еще живая, ты имеешь на нее влияние хранителя, — положил руку на плечо Хартфилии и обнадеживающе улыбнулся, — подари ей сон, как делала это раньше. Понимающе кивнув, Скарлет нахмурилась, закрыла глаза и сосредоточилась, выдыхая чистый воздух. Через пару секунд ее голос запел строчки, вмиг окунувшие сознание Люси пеленой горькой дремы. Когда гаснет звезда, растворяясь в пустотах, мы идем по пути, не сбиваемся с шага. Когда гаснут созвездья, теряясь в высотах, плачут все. Может быть, это что-то да значит?