Больше, чем...

      - Эдмунд, а как вы относитесь к гомосексуалистам?       - Я?       Воспоминание затмевает разум секундной вспышкой. Лихорадочное переплетение двух тел. Жаркие руки и ненасытные губы. Неукротимое пламя, выжигающее изнутри. Дурманящий, запретный восторг. Боль.       Выражение лица, наполовину скрытого затемненными очками, остается непроницаемым, голос звучит ровно и спокойно:       - Я? В каком смысле, простите?       - Ну, как в целом к однополой любви, так и к тому, как ее сейчас принимают в обществе, к запрету на легализацию однополых браков, к спорам, которые это порождает. Считаете ли вы неуместным, когда гомосексуальные отношения выставляются напоказ?       Рыжеволосая журналисточка, выпалив фразу на одном дыхании, умолкает, вперив в него колючий пытливый взгляд. Кроме нее, в конференц-зале провинциального отеля человек десять репортеров. Шклярский непринужденно пожимает плечами.       - Выставлять напоказ можно всё, что угодно, - сухо говорит он, - только ни к чему хорошему это все равно не приведет.       - А вообще говоря, это личное дело каждого, чем он занимается в своей спальне, - добавляет он, и востроглазая журналисточка разочарованно кивает, уловив, что более конкретного ответа от звездного гостя ждать не стоит.       - Скажите, Эдмунд Мечиславович, а каково ваше мнение по поводу ужесточения цензуры, в СМИ и в искусстве, в том числе? Раз уж мы заговорили о запретах…       - Это, извините, уже политика, - Шклярский бросает хмурый взгляд на импозантного репортера в костюме с галстуком.       Он терпеть не может вопросы на злобу дня. Впрочем, ему и от вопросов о музыке все равно неуютно. Общение с прессой, которое он всегда так не любил, в последнее время стало просто невыносимо тягостным.       Без Марата.       Будь он здесь сейчас, как легко было бы отбиваться от града вопросов. Что бы он ни ляпнул - белокурый басист пришел бы ему на помощь, завешал бы интервьюерам уши какой-нибудь философской лапшой вперемешку с шутками, заболтал бы всех, покорил… Но Марата с ними больше нет, он ушел, и рыженькая журналистка даже не догадывается, насколько близок был ее вопрос к ответу на следующий:       - В этом году у «Пикника» изменился состав, вас покинул ваш бас-гитарист, Марат Корчемный. С чем это связано?       - Марат решил, что хочет работать над сольным проектом, - отвечает Эдмунд, смотря куда-то вглубь зала, поверх головы вопрошающего. – Это прекрасно. Мы все очень заинтересованы и очень ждем, когда сможем услышать плоды его трудов.       - Но никаких разногласий в группе не было? Вы сейчас в хороших отношениях?       - Мы в отличных отношениях, - кивает Шклярский, приказывая собственным губам изогнуться в улыбке.       Если смотреть со стороны, если видеть то, что видят все – то да, именно что в отличных. А если знать о том, чего не знает ни одна живая душа, кроме Эдмунда и Марата, о том, что творилось между ними в предыдущие пару лет – то отношений нет вообще. Никаких. Всё кончено.       Каким-то краем сознания он умудряется улавливать смысл вновь задаваемых ему вопросов и даже отвечает, но его мысли уже далеко.       Их бросало друг к другу в каждую свободную от посторонних взглядов минуту. Притяжение, вибрировавшее между ними вольтовой дугой, не поддавалось никакому разумному объяснению. Картонные стены гостиничных номеров. Душная чернота запертых купе ночных поездов. Хлипкие задвижки на дверях тесных гримерок. Они занимались любовью каждый раз как в последний, под постоянно висящим над ними дамокловым мечом возможного разоблачения. Задерживая дыхание и закусывая губы, чтобы не выдавать себя звуками. Сдерживать стоны и рваные выдохи было очень сложно, но прекратить это, обуздать страсть, как магнитом тянувшую их друг к другу, казалось, вовсе нереально.       Впрочем, Марат все же смог.       - Я слишком стал частью всего этого, - сказал он ему. - Стал слишком зависим от тебя. Это неправильно, что мы делаем. У меня есть жена, дети, я не могу жить только тобой.       Эдмунд промолчал. Сердце ухнуло в груди и камнем сорвалось вниз, грохоча раскатами похоронного марша.       - Я должен уйти. Понимаешь?       Марат выглядел несколько смятенным его молчанием, но говорил твердо, не отводя глаз. Эдмунд кивнул.       - А как же «Пикник»? - спросил он, когда Корчемный уже взялся за ручку двери. Спросил ровным, спокойным тоном, хотя сердце пульсировало в груди горящим сгустком боли, ломая изнутри ребра.       Марат склонил голову, задумался на минуту.       - Скажем, что я ухожу в сольный проект, - решительно объявил он, тряхнув волосами. – А насчет басиста не переживай – без проблем нового найдешь. Музыкантов сейчас полно. Выбирай любого, да только пригласи в «Пикник» - от счастья с ума сойдет.       И ушел.       Когда дверь за ним захлопнулась, Шклярский сел и закрыл лицо руками.       Басиста он действительно нашел. И новая осень, как и всегда, началась с гастролей. Вот только боль, полыхающая в груди, так и не угасла и не ослабла. И от любого слова, запаха, звука может вспыхнуть с новой силой, разлиться кипящей смолой…       Как сейчас. Рыжеволосая девчушка с провинциального телеканала даже не представляет, что она натворила одним лишь своим бестолковым вопросом.       «Эдмунд, как вы относитесь к гомосексуалистам?»       Непосредственно, чёрт побери, отношусь.       Пресс-конференция наконец заканчивается, журналисты благодарят его, улыбаясь одинаково вежливыми приклеенными улыбками. Он отвечает тем же, встает и выходит в коридор, в душе радуясь, что отсюда до его «люкса» всего несколько этажей на лифте. Он чувствует себя абсолютно измотанным и хочет побыть один. Благо до саундчека есть еще пара часов.       В номере светло, высокие потолки и полно воздуха. Огромная кровать, громоздящаяся посреди комнаты, невольно приковывает взгляд. Эдмунду она кажется слишком большой. Ему всегда было неуютно спать на широких кроватях… одному.       Прохлада атласного покрывала ласково встречает его разгоряченный затылок. Он лежит на кровати навзничь, раскинув руки и смотря в потолок.       Запах. Привычный казённый запах свежевыстиранного белья. Так пахли все или почти все кровати, на которых они с Маратом любили друг друга. Воспоминания тут же пробуждаются вновь, сочатся ядом из потревоженных недр памяти. Прикосновение. Жар. Дрожь. Лихорадка жадных поцелуев. Сильные руки подхватывают его и бережно опускают на постель. Не в силах сдержаться, музыкант притягивает к себе подушку, зарывается в нее лицом, вдыхает запах стерильной свежести полной грудью. И яд разливается по телу волнами, захлестывает с головой.       Марат каждый раз был с ним точно таким, как он хотел – то властным и жестким, то обжигающе-нежным. Его руки прикасались к телу партнера ровно там, где это было нужнее всего. Опаляя пламенем, рождая внутри бурю. Увлекая сознание в вязкую, обволакивающую пучину блаженства, выныривая из которой, Эдмунд обнаруживал себя уже обнаженным. Сосредоточенное лицо басиста наклонялось над ним, твердые ладони ложились ему на бедра. А затем приходила боль – жгучая, ослепляющая. Рождаясь где-то внизу, она пронзала тело насквозь раскаленной иглой, доходила до легких и вырывалась из них криком. Но прежде, чем он успевал раздаться, Марат накрывал рот фронтмена влажным поцелуем, ловя и выпивая боль. Хороня ее в себе. Заглушая лаской. И боль перевоплощалась в наслаждение, в тягучее тепло, разгонявшееся по телу толчками. Их пульс учащался, заставлял двигаться в такт, рывками поднимая все выше к вершине, к сокрушительному финалу. К точке, в которой мир исчезал, рассыпался искрами, съеживался до размеров зрачков в горящих глазах Марата. А потом еще далеко не сразу обретал привычные черты.       Эдмунд открывает глаза и несколько секунд лежит, невидяще уставившись в пустой белый потолок. Затем встает и идет в ванную, ополаскивает лицо холодной водой. Ему пора на саундчек.