Больше, чем...

      - Эдик, выходи! – чей-то хорошо поставленный трубный голос перекрывает галдящую толпу. Шклярский спокойно делает глоток чая. Из стандартных пятнадцати минут перерыва у него еще две.       - Пикник! Пикник! – начинает выкрикивать уже другой, не менее громкий голос. Этого оратора толпа поддерживает. «Пикник! Пикник!» - слаженно скандирует зрительный зал, волны звука буквально сотрясают тонкую дверь в гримерку. Пора. Гитара привычной тяжестью тянет плечо. Он открывает дверь и шагает в ревущую закулисную темноту.       Грохот голосов «Пикник, Пикник» рвет ему барабанные перепонки. Сердце болезненно ёкает: его группа по факту уже перестала быть «Пикником», хоть до сих пор так называется. Он до сих пор не может запомнить, как зовут их нового бас-гитариста, приведенного откуда-то Стасом. И до сих пор не может привыкнуть к чужому силуэту на сцене, слева от себя.       Струны верной гитары звенят, покоряясь его пальцам. Микрофон черной кляксой маячит перед лицом. Эдмунд привык петь, почти касаясь его губами. Но с некоторых пор даже это стало для него солью на рану, опасной игрой.       - Говорит и показывает… - Зал мгновенно приходит в неистовство, подхватывает и допевает за него лихое «ух-ху». Шклярский поет, закрыв глаза, а перед его внутренним взором стоит Марат. Светлые кудри встрепаны, глаза блестят. Шершавые пальцы нежно ложатся Эдмунду на губы:       «Тс-с-с-с… Тише, Эд, тише…»       - А и не держит себя в руках,       Целует, будто наказывает…       Марат целовал его именно так – настойчиво, с оттяжкой, лишая воли, доводя до исступления. Поцелуи расцветали на коже алой россыпью обещаний, покрывая лицо… плечи… грудь… подкрадываясь все ближе к заветной точке в самом низу живота, где всепожирающим огнем полыхало возбуждение. А потом предательски возвращались к плечам и лицу, мучая и дразня. Позволяя беспощадному огню сжигать все, расходиться по телу волнами… Шклярский метался по постели, тяжело дыша и вцепляясь руками в подушку. Это была пытка. Изысканная, томительная пытка ожиданием, пытка страстью… И ровно за миг до того, как она становилась совсем невыносимой, губы Марата прикасались к нему именно там, где было необходимо. Укрощая огонь. Даруя спасение.       Восторженный визг фанаток раздается прямо у сцены, рывком возвращая его в реальность. Он стоит с гитарой наперевес перед полным зрительным залом, знакомые наизусть слова песни льются из гортани абсолютно на автомате, машинально. Вместо голубых глаз Марата перед лицом слепящие голубые софиты, вместо ласковых пальцев у губ шершавый микрофон. И, когда он скашивает глаза влево, то вместо высокого стройного блондина видит там коротко стриженную, коренастую, абсолютно чуждую фигуру с бас-гитарой.       - А растворись, пропади совсем!... – выкрикивая эту строчку в микрофон, он мысленно обращается к ней.       Но она не растворится, не пропадет. Марата нет. И Шклярский благословляет свои темные очки за то, что сквозь них не видно, как из-под его опущенных ресниц бежит соленая влага отчаяния.