Больше, чем...

      Марат не успел даже окликнуть его по имени, так и остался в комнате наедине со своим смятением и недопитым чаем. Шклярский снова превзошел сам себя, в очередной раз сделав то, чего от него уж никак не ждали. Хотя минутой ранее Марат думал, что ко всему готов…       Он глубоко вздохнул, успокаивая себя. Дверь осталась приглашающе открытой, значит, Эд хотел, чтобы он пошел за ним. Впрочем, даже если и не хотел, мог ли Марат поступить иначе? Он направился к выходу, гадая, что его ждет за пределами комнаты.       Из коридора донесся еле уловимый, приглушенный звукопоглощающей обивкой стен, звон гитары.       Марат почти бегом ворвался в комнату звукозаписи. Шклярский сидел с гитарой на полу.       - Что ты делаешь?       Эдмунд пожал плечами, не переставая перебирать струны гитары. Стена по-прежнему незримо возвышалась вокруг него.       - Стресс снимаю, как умею. Ты всех чаем отпаиваешь, а я на гитаре играю, - его губы тронула невеселая улыбка, - только это и могу.       Не подключенная к усилителям, электрогитара звучала тихо-тихо, еле слышно. Марат тихонечко опустился на пол и замер, боясь дышать. Эд склонил голову к грифу, чтобы самому себя слышать, и, казалось, совсем не замечал его. Поначалу из-под пальцев гитариста лился простой перебор, но вскоре он перерос в некую, незнакомую слуху, мелодию. Она рождалась буквально на глазах, к ее изначально незамысловатому звучанию добавлялись все новые гармонии. Марат прикрыл глаза, отдаваясь в ее власть, и тут…       …Две темные фигуры склоняются над человеком, распластанным на заснеженной земле. Занесенная для удара рука опускается… нож с глухим звуком входит в тело… Жертва кричит…       Марат в ужасе распахнул глаза, прогоняя страшный образ. Неужели задремал? Мелодия изменилась, ее спокойный минор был теперь окрашен тревожными нотками. Эдмунд сидел все в той же позе, склонившись над гитарой, окруженный невидимой стеной… невредимый… живой…       …Жертва кричит… Крик обрывается хрипом… Кровь льется из раны, чернея в лунном свете, мгновенно застывает на обледенелом снегу… Его кровь… ЕГО…       - Господи! – Марат схватился за голову, содрогаясь от ужаса.       Гитара смолкла.       - Ты чего? – Знакомая рука легонько потрясла его за плечо.       Басист перехватил ее, прижал к губам, покрывая безотчетными поцелуями. Ужас пережитого наконец дошел до него в полной мере, осознание ударило электрошоком: окажись он в том переулке на минуту позже – мог потерять… не часть своей жизни, нет. Больше. Всю жизнь.       Их взгляды встретились. Глаза Эдмунда на миг блеснули теплым огоньком, но тут же потускнели, подернувшись льдом недоверия.       - Марат, ты что? Это же «неправильно».       - Боже мой, каким же я был идиотом, - простонал Марат. – Эд, я… Прости! Я не могу без тебя. Жить не могу, я теперь точно понял… Это банальность, но… А-а-а, чёрт! – Он зарычал от злости на самого себя и, осмелившись, снова посмотрел ему в глаза.– Я хочу вернуться, Эд. Хочу быть рядом с тобой.       Холод. Только холод в ответном взгляде. Недоверчивый лёд и стальной отблеск обиды на самом дне.       - Гм, в наш прошлый разговор ты хотел другого, - сухо откликнулся Эдмунд, но руку не отнимал.       - Эд. – Марат готов был взвыть от отчаяния, глядя в холодные глаза. – Я не знаю, что еще сказать. - Он сокрушенно понурился, все еще сжимая его ладонь. – Я... Я люблю тебя. Поверь…       - Заставь.       - Ч-чего?       Марат вскинул голову. Глаза Шклярского были по-прежнему полны недоверием, но теперь в них появилось что-то еще… лукавство?       - Заставь, - повторил Эд и вдруг придвинулся к нему, так близко, что почти коснулся лица губами. – Я очень хочу поверить тебе, - прошептал он. – Мечтаю поверить…       Больше Марат не переспрашивал.       Они обрушились друг другу в объятия, как в пропасть. До хруста костей, до невозможности дышать. Намертво. Вцепиться и не отпускать. Прикоснуться губами к губам и возликовать, ощутив трепет узнавания в ответ. Целоваться впервые после разлуки – все равно что после изнуряющей жажды пить родниковую воду – долго, жадно, не останавливаясь.       - Ты что, куришь? – спросил Эдмунд, когда они разорвали поцелуй, чтобы глотнуть кислорода.       - Уже бросил, - выдохнул Марат. – Клянусь.       Гитара елозила по коленям, мешалась, стукалась грифом о пол. Шклярский оттолкнул ее, инструмент издал жалобный звук, но им не было никакого дела. Они лишь еще сильнее сплавились в объятиях, целуясь все крепче и яростнее – до темных кругов перед глазами, до колючих искр в затылке. До острого привкуса крови из прикушенных губ. Да, это самая настоящая ярость. Она сейчас во всех эмоциях, во всех движениях, всё отравлено ею. Огнем в крови. Беснующимся в венах пульсом. Он несется галопом и едва не срывается со своего дикого ритма, когда Марат вдруг резко откидывает голову Эдмунда назад. Поцелуй расцветает над ключицей алым клеймом, заставляя солиста «Пикника» почти болезненно зашипеть. Пульсирующая жилка на его шее бешено вибрирует под губами Марата. Пить электричество – вот оно, именно так.       Жар. Неутолимый дьявольский зной. Пальцы путаются в застежках и петлях, торопятся, подрагивают. Двое почти рычат, нетерпеливо стаскивая друг с друга одежду. Да, это ярость. Но что другое способно освободить их, сокрушить незримые стены?       Изголодавшаяся по ласке кожа отвечает на каждое прикосновение дрожью, россыпью мурашек. Тело взвивается пламенем, каждая его клеточка искрит, из груди вырываются громкие стоны…       - Тише ты, тише, - шепчет Марат, но в его глазах не беспокойство, только страсть. – Ведь охрипнешь же, ну…       Кончики его пальцев мягко касаются губ, и это не галлюцинация, не проклятый микрофон. Шклярский тянется к ним, целует шершавые подушечки, проводит по ним языком, забирает в рот. В его взгляде желание и нетерпение, и это – лучший ответ на так и не заданный басистом вслух вопрос:       «Ну что, теперь веришь?»       От возбуждения темнеет в глазах. Остатки одежды соскальзывают с бедер. Мокрые пальцы скользят вниз, к тугому мышечному кольцу, проникают внутрь, аккуратно растягивают. Эдмунд отзывается протестующим стоном и нетерпеливо тянет Марата на себя. Невозможно больше ждать. Нужно быстрее, по-настоящему, глубже…       - Чёртов ты мазохист, - рычит Марат, - я же тебе больно сделаю…       Но и он не в силах медлить. Он подается вперед, и под закрытыми веками вспыхивают красные костры боли.       Но что такое эта боль после месяцев пытки одиночеством? Эдмунд распахивает глаза и видит над собой Марата, и этот миг стоит любых мук.       Неукротимый пульс, грохочущий в висках, подсказывает темп. Искристый лёд голубых глаз остужает костры, переплавляя боль в блаженство. Мир не просто исчезает где-то вдали – он вот-вот взорвется, и каждое синхронное движение двух тел – удар метронома, отбивающего обратный отсчет.       Девять, восемь. Сознание улетает.       Семь, шесть. Все нереальнее и быстрее.       Пять, четыре. Марат входит до предела, Эдмунд выгибается дугой, звуконепроницаемые стены поглощают крик.       Три. Два. Один. Двое вскрикивают одновременно. Мир взрывается, осколки разлетаются во все стороны, оглушительно звеня. Двое лежат рядом на полу где-то на краю реальности, прислушиваясь к остывающему звону.       - Ну что, я тебя убедил? – негромко спрашивает один из них.       Второй молча притягивает к себе его руку и целует ее.